— активисты —
— постописцы —

Вглядывались ли Вы когда-либо в заволоченный чернильным маревом небосвод с мелкой россыпью мириад искристых звезд, слыша на границе сознания хрустальную мелодию с другого конца Вселенной? Мерещились ли Вам обволакивающие пространство тягучие эфирные сети, неведанными стезями уходящие далеко за горизонт? Нарушала ли Ваше душевное равновесие мысль, что все переплетено, оглушая сродни раскатистому грому? Если Ваш разум устал барахтаться в мелководье иллюзорных догадок, то знайте — двери нашего дома всегда открыты для заблудших путников. Ежели Вашим разумом владеет идея, даже абсолютно шальная, безрассудная, а душу терзает ретивое желание воплотить ее в жизнь, то постойте, нет-нет, не смейте даже думать о том, чтобы с ней проститься! Право, не бойтесь поведать о той волнующей плеяде задумок, что бесчисленными алмазными зернами искрятся в голове, — мы всегда будем рады пылкости Вашего воображения, ибо оно, ничуть не преувеличивая, один из самых изумительных даров нашей жизни.

упрощенный прием »»

planescape

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » planescape » И пустые скитания становятся квестом » I thought I would be allowed to live like people around me


I thought I would be allowed to live like people around me

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

[html]
<style>
.kawoshin{      background: #fdfcff;
    width: 495px;
    height: 675px;
    border-bottom: 10px solid #c1b9be;
    border-top: 10px solid #c1b9be;
    box-shadow: 0px 0px 0px 36px #d6ccd2 inset;}
.kawoshinpic{    position: absolute;
    margin-left: 80px;
    margin-top: 76px;}
.kawoshinpic img{    max-width: 335px;}
.kawoshintxt{    color: #8a7c90;
    background: #e1dbda;
    border-bottom: 4px solid #8a7d90;
    margin-left: 80px;
    margin-top: 422px;
    width: 275px;
    height: 82px;
    padding: 30px;
    overflow-y: auto;
    font-size: 10px;
    line-height: 9px;}
.kawoshintxt1{position: absolute;
    margin-top: 135px;
    margin-left: 54px;}
.kawoshintxt2{text-align: center;
    font-family: BEBAS;
    FONT-SIZE: 15PX;
    POSITION: ABSOLUTE;
    MARGIN-TOP: 124PX;
    MARGIN-LEFT: 67PX;
    COLOR: #d7ccd2;}
kawoshintxt3{}
</style>

<div class="kawoshin">
<div class="kawoshinpic"><img src="http://i101.fastpic.ru/big/2018/0317/b0/2d6febaea832d805a5cfa62ef32006b0.png"></div>
<div class="kawoshintxt"><div class="kawoshintxt1">// NEON GENESIS EVANGELION //</div><div class="kawoshintxt2">Kaworu Nagisa х Shinji Ikari </div><div class="kawoshintxt3">Не правы те, кто говорят, что у всякой истории есть конец. Ты ведь понимаешь, да? Если тебе не нравится концовка... <BR><BR>
<center><i>YOU CAN (NOT) RESET.</i></center><BR>
Когда результат очередной концовки не придется тебе по вкусу, вернись к истокам. К основам. Годы назад я протянул тебе руку —
Так эта история начнется снова.</div></div>

</div>

[/html]

+1

2

[indent][indent][indent][indent] В этот раз все // уже // пошло не так.
[indent][indent][indent] В этот раз Шинджи // уже // протянул ему руку много лет назад.
[indent] [indent]В этот раз они // уже // стали друзьями.

Почему-то кажется, что даже это не принесет никому из них ничего хорошего. Но.

Раз за разом, череда вероятностей, вариаций и перезапусков. Каждый раз что-то меняется. Время, когда его призвали SEELE. Его номер, присвоенный Свитками. Даже_ха-ха_прическа.

Он отдалялся. Он становился ближе. Он сам просил о смерти. Он не хотел умирать. Он заразился чувствами, он загорелся идеей, он успел понять лилим, он полюбил. Он изменил свой путь, он обрел свою волю, он возжелал обладать, он захотел быть любимым. Он помнил все вариации. Пускай что-то было бы и легче забыть.

Солнце сегодня абсолютно безжалостно. Воздух, пропитанный нестерпимым зноем, кажется, разве что не звенит, и теплые лучи, подобно бесшумным лазутчикам, прокрадываются в класс, нагоняя общее состояние дремы и сонливости даже на учителя. Который уже раз Нагиса пытается вникнуть в тему, что так настойчиво поясняет семпай, однако физика была и остается предметом за гранью возможностей Каору; cложно осознать законы, которые не имеют над тобой власти.   

Мозг занимают совсем другие вялотекущие мысли. Ева - 01 отторгает его. Ева - 05 не готова. Почему именно на этот раз командующий Икари так заинтересован в нем с самого детства. Что теперь такое командующий Икари?

"Он же съел мое старое тело."

Почему-то эта мысль пробивает на лютый смех и Каору только и может, что быстро зажать рот рукой, пытаясь скрыть свою резкую смену настроения от одноклассников и учителя, однако все равно замечает на себе строгий взгляд старосты.
  - Нагиса - кун! - её шепот преисполнен возмущения, однако он ничего не может с собой поделать и пока учитель не видит, быстрой тенью выскальзывает в коридор, чтобы разразиться полноценным и долго не стихающим гоготом.

Эта странная идея такая смешная и пугающая одновременно, что когда этот полуистерический смех наконец отступает, сознание заполняет пустота, которую тут же заполняет целый рой самых странных мыслей.

Осталось ли в нем хоть что-то от Адама, который долгие века выжидал в спячке среди льдов Антарктиды? Душа, силком оторванная и помещенная в такую слабую и хрупкую оболочку лилим одновременно есть распотрошенное скальпелями жадных до знаний ученых института Gehrim  бессмертное создание. Что же, бессмертие он явно не унаследовал, а вот сущность после пребывания в человеческом теле исказилась сполна.

Каору не помнит жизни иной, кроме как различные вариации своего взросления и смерти.

И это явно не та жизнь, которую он бы хотел прожить. А та, которую хочет, столь же недосягаема, как и далекое и обжигающее солнце - даж если долетишь, дотянутся и взять не сможешь.

Шум на задним дворе привлекает его внимание и Каору неосознанно цепляется взглядом за распластаную на земле фигурку - " что за прогульщик? " - но осознание, почему его сердце на доли секунды словно замедлило свой ход, не стремится прийти сразу же.  А потом Нагиса подрывается и нарушая абсолютно все правила школьного устава мчится вниз, ловко перепрыгивая сразу по две-три ступеньки.

Шинджи. Икари Шинджи. Сколько же лет прошло?..

"Пожалуйстанеотталкивайменяпожалуйстанеотталкивайменяпожалуйстанеотталкивайменя"

Бьется в висках как мантра в такт внезапной гонке. Каору выбегает на улицу и тут же находит взглядом того, кто так бессовестно украл его внимание.

"Пожалуйстанеотталкивайменяпожалуйстанеотталкивайменяпожалуйстанеотталкивайменя"

Он замедляет растревоженное дыхание c той же легкостью, что и собственные шаги, однако волнение от встречи с ним так же просто не унять. Над Шинджи нависает тень, закрывая его лицо от бьющих в глаза солнечных лучей, а Каору перебирает все известные ему варианты их знакомств.

"Пожалуйстанеотталкивайменяпожалуйстанеотталкивайменяпожалуйстанеотталкивайменя"

Наконец-то получается успокоится, и как думается окончательно, однако Нагисе почему-то кажется, что его голос вот-вот сорвется от волнения в фальцет. Просто позови его по имени - подсказывает то ли память прошлых Каору, то ли запавшая в голову очередная мелодрама, одна из тех, которые постоянно крутят по телевизору в его комнате.

- Икари - кун, - голос почти_не дрожит. Каору с присущей ему кошачеьй грацией осторожно наклоняется над новым одноклассником и доверительно протягивает руку. Его улыбка, обращенная к одному единственному человеку на целой планете, кажется настолько искренней и преисполненной нескрываемой заботой, что принять его помощь не есть проявление слабости; напротив, отказаться кажется даже как-то невежливо. - Ты в порядке, Икари-кун? 

[indent]  [indent] В этот раз // пойдет ли // все опять не так?
[indent]  [indent]  [indent] В этот раз // протянет ли // Шиджи руку?
[indent]  [indent]  [indent]  [indent] В этот раз // станут ли // они друзьями?

Каору не знает ответ, но продолжает отчаянно надеятся.

+2

3

В последнее время Икари Синдзи редко снились сны.
Вот он лежит здесь, под ярко-голубым небом, один, на земле — кожу щеки ещё сотрясает жар удара, а стелющийся по земле ветер едва ли способен охладить покрасневшее пятно; Синдзи смотрит в это небо — далёкое и бесконечное, не понимая, почему результатом его страданий стал этот удар по лицу.

В последнее время Икари Синдзи редко снились сны.
Реальность становилась густо-тягучей массой, хуже вязкого желе, хуже мертвых красных океанов, и никакая болотная топь с ней не сравнится. Из-за этого ему казалось: эта реальность, о которой он не просил, будет длиться вечно. Вчера и завтра сольются в единое месиво, и ничего хорошего от этого, конечно, не случится. Во взгляде даже не видно досады: только немое непонимание, удивление — судьба видимо спутала его с кем-то более сильным, более самоотверженным, более героическим. Он, Синдзи, был простым человеком.

В последнее время Икари Синдзи редко снились сны. И казалось, что каждодневное "сегодня" слилось в один единый сон, над которым давно утрачен всякий контроль. Сон в кошмар, сон, ему не подвластный; реальность, которую он не хотел — и боялся — принять. Ему не под силу такие вещи. Он даже не знает, что вообще такое "быть взрослым".

«Разве я могу что-то сделать в этой ситуации?»

Солнце припекает, и слыша оглушающие крики цикад, Икари закрывает глаза и щеку от знойных лучей рукой. Даже сейчас, даже побитый кем-то из одноклассников, он под пристальным вниманием агентов из службы безопасности. Почему они не вмешались? Он благодарен хотя бы за это — хотя бы здесь, хотя бы на миг он ощущал от такого невмешательства, что на нём не висит необъятных требований.
И все же...
Глядя в это чистое, синее, такое далёкое небо...
Он думал, что даже там...
... Даже если бы он мог взлететь далеко за облака, у него не получилось бы сбежать.
Даже там его нашли бы Ангелы, NERV, его заставили бы искать оправдания, объяснения. Его заставили бы думать о вещах, о которых он не просил. И самое главное —
даже его отец никогда не отпустит его жизнь из своих рук.

Синдзи морщится. Стоит вспомнить отца, он становится зол, и несчастен, и так растерян — мысли в голове мешаются и он не знает, во что ему верить. Кому ему верить... Это точно не то, как живут "взрослые" вокруг него, да?

Он вдруг ощутил если не отчаянное желание смахнуть такую жизнь рукой, как пустой стакан со стола, то абсолютно точно — нежелание и дальше валяться на земле. Он понимал, что за пропуск учебы ему едва ли что-то будет, ведь единственная его абсолютная, неотвратимая, неизбежная обязанность — пилотирование Евангелиона. Но какое-то чувство правильного, внутренние нормы не давали так просто зацепиться за этот момент и остаться лежать до вечера.

Над ним проплывают облака. Совсем чистые, идеально белые. Совсем как...

———————————— тебе ведь даже некого вспомнить

Он закрыл глаза, закусил губы, сгоняя терпкое, схватившее за горло желание — спрятаться ли, заплакать ли? С каждой секундой ему становилось все хуже, словно мыслительный процесс был придуман как машина пыток.

Синдзи открывает глаза — и только сейчас он сталкивается взглядами с нависшим над ним человеком. Смотрит — неотрывно, плохо различая черты лица в контрасте тени и солнечного света; смотрит — так, словно не в состоянии оторвать взгляд, моргнуть, отвлечься.

Даже не зная, какая судьба ждала его — их — в прошлый раз, он был уверен, что не справится и сейчас. Но он смотрит на него — словно один этот человек мог быть сосредоточием надежды и света.

В последнее время Икари Синдзи редко снились сны. Но сейчас ему казалось, что старый сон решил вернуться в его жизнь. Старый... Теплый... По-доброму обволакивающий его светом и покоем.
То были мечты прошлого — детства, давно осевшего в душе горьким илом. Что-то ворвалось в его жизнь так же резко, как и тогда, десять лет назад, но...
Он не мог вспомнить. Даже не задумывался: а может, это наваждение было не просто слабым желанием получить помощь, но почти безымянным призраком прошлого? Призраком ли ———

Будто в сознании выросла колоссальная стена, закрывающая путь, Синдзи смотрел на этого человека взглядом, полным недоумения. Он был впервые так растерян и смущён одновременно — он впервые не знал, что сказать. Но почему-то чувствовал: по крайней мере, ему можно поверить. По крайней мере, он хочет поверить. По крайней мере, в этот раз.

«Как долго он уже..?»

Синдзи, убирая руку от лица, все ещё едва ли видя в тени лицо этого внезапного сочувствующего, берет юношу за руку.
С-спасибо, все в порядке... Я случайно оступился здесь, — неловкий смешок, а пальцы руки указывают куда-то, где нет ничего, за что можно было зацепиться ногой и упасть. Жалкое оправдание — и от этого Синдзи сам выглядит ещё более жалко здесь, с этой горящей щекой, зажатой улыбкой.
Только поднявшись, он осмотрел своего "спасателя". И Синдзи, глядя на беловолосого юношу, вдруг осознал до боли простую, а оттого невероятно глупую вещь: юноша вместо урока пришел сюда, к нему, просто чтобы подтолкнуть его к решению подняться из пыли и не поддаваться эмоциям. Как это назвать... Какое дать имя такому странному, бессмысленному поступку?

Но... Мы знакомы? — На неизвестного ему ученика поднимается робкий взгляд, выражающий виноватое недоумение. Синдзи привычно зажат в общении с незнакомым человеком и выглядит до боли стесненно. Кажется, он почти точно видел его впервые — кажется, он ещё не понял всю эту ситуацию сполна.
Кажется, он совсем забыл о человеке, который принес в его детство радость десять лет назад... Ему давно не снились сны, но он хотел бы, чтобы такая неожиданная забота оказалась лучиком света в его реальности, и не растворилась, когда он в следующий раз откроет глаза.

Отредактировано Shinji Ikari (22.03.18 22:31)

+1

4

Каору резко дергает Шинджи на себя, помогая подняться. Рывок сильный, а Икари-кун не сказать что особо тяжелый; и Нагисе приходится осторожно придержать его за талию, что бы на инерции самому не завалится на землю. Когда наконец новоявленный пилот Евагелиона - 01 уже устойчиво стоит на ногах, юноша позволяет себе не сдерживая теплой улыбки разглядывать незадачливого врунишку, словно пытаясь понять, насколько сильно тот изменился за все это время.

Все_еще не отпуская его теплой ладони.
И от этого, кажется, по телу пробегают электрические разряды, вызванные какой-то абсолютно неуместной эйфорией.
Но он действительно скучал по Шинджи-куну. 

- Оступился, значит? - Каору трясет головой, словно смахивая наваждение и беззлобно фыркает. Взгляд альбиноса цепляется за раскрасневшуюся щеку и едва заметные капельки крови под носом, заставляя Нагису непроизвольно нахмурится.
Пальцы осторожно и заботливо скользят по руке одноклассника, однако путь их завершается вовсе не нежно -  абсолютно внезапно цепкая хватка смыкается на запястье Икари - куна.

Ничего не объясняя, Нагиса настойчиво тянет Шинджи за собой, особо /то есть никак/ и не спрашивая его мнения. Прочь от  палящего солнца и приевшегося здания школы, под своды улиц, спрятавшихся в тени небоскрёбов. Хватит с них на сегодня уроков.

Пускай их школа и находится на отшибе Токио - 2, но в ближайшей же переулке быстро находится старый, но еще рабочий автомат с газировкой - судя по тихому гудению  даже с холодильником; и Каору вынужденно отпускает Синдзи только ради того, что бы порывшись в карманах извлечь на солнечный свет несколько монет. Мелочь пожирается почти мгновенно, запуская тем самым несколько секунд нестерпимого скрежета, похожего на последние издыхание тяжелораненого металлического зверя. Однако, по итогу, машина все таки выплевывает в ладонь Каору баночку ванильного Pepsi, ощущающуюся почти-что ледяной на разгоряченном воздухе, от чего ладонь она холодит еще более приятно.
— Приложи к щеке, пока вода не нагрелась, — советует Нагиса и кивком указывая на трофей в руке, протягивает его Синдзи. - Не гоже сыну командующего Икари ходить с синяком. —

Юноша ловит себя на мысли, что не может отвести взгляд — Шинджи-кун абсолютно чудесен в своей невинной растерянности. Вызванная всего лишь эксцентричным поведением самого Каору, а не затяжной депрессией или свалившимся ворохом проблем, она делала его похожим на растревоженного после сна котенка. И кажется это лучшее определение которое пришло сейчас ангелу в голову.

Пятое дитя не выдерживает и заходится мелодичным смехом.

— Кажется, я действительно был рожден, что бы встретить тебя... —
отрывисто доносится сквозь хихиканье,
—... в очередной нелепой ситуации, Икари-кун. Что-то не меняется, да? —

Ну, возможно, если и меняется, то только совсем чуть-чуть. Если быть честным, то десять лет назад Шинджи все таки заплакал, распластавшись на полу одного из коридоров NERV.
[indent] // Тогда, правда, он взаправду споткнулся и разбил себе коленку в кровь, а у снующих поблизости взрослых были дела помимо того, что бы успокаиваться расстроенного ребенка – если до него нет дела его собственному отцу, то почему должно быть дело другим?..
[indent] // Тогда, правда, и Каору еще не осознавал, почему ему, привлеченному всхлипываниями, захотелось протянуть руку этому рыдающему мальчику и обмотать саднящую коленку своим собственным носовым платком.
[indent] // Тогда, правда, никто, включая их самих, не понял, насколько судьбоносным в очередной раз становится это случайно знакомство.

Но уже тогда красная нить судьбы притянула их друг к другу и накрепко перевязала пути.

— Ты действительно не узнал меня? — насмеявшись, Каору наклоняет голову вбок и внимательно и, кажется, даже самую малость обиженно смотрит на Шинджи рубиновыми глазами; при теплом солнечном свете они выглядят совсем уж невыносимо красными, словно бы он персонаж какого-нибудь очередного комикса, которые Кенске-куну привозит из Америки отец.

В любом случае, Нагиса не обвиняет старого друга. Не его вина, что его собственный отец отослал его прочь на несколько лет. Но сейчас так просто разлучить их снова уже не получится.
[indent] Каору хорошо помнит сценарий.
[indent] А поэтому это он знает наверняка.

+1

5

Ему казалось, что не так должна была начаться его "новая жизнь".
Он, конечно, заранее знал: отец зовёт его в Токио-3 отнюдь не из родительской тоски по сынульке. Ему точно что-то нужно, и Синдзи оказался в этом прав: он так жалок, что и нужен-то лишь для управления роботом, для участия в отцовских планах. Но он ведь согласился: из чистой жалости к девушке, кажется, её назвали Рей; из искреннего, почти жалкого желания похвалы и внимания со стороны отца. Он защитил город — но в итоге получил не благодарность, не ту похвалу и не ту симпатию, которой искал, но незаслуженные тумаки.
Как жалко. Напрасные старания, напрасные муки.
Словно вся жизнь, до этого столь эфемерная, ложная, случайно возникшая, теперь получила подтвержденный статус: бесполезна. Не нужна.

В утиль, но...

Господи
Кто-нибудь, помогите ему. Он же не просил об этом.
Не просил, чтобы его поднимал с земли незнакомый юноша, не просил, чтобы он так... Прижимал его к себе?..

Непрошеная, бескорыстная, безвозмездная. Из симпатии, а не из притупленной гордостью жалости. Такая помощь всегда заставляет сердце сжаться внутри, а дыхание — сдаться под натиском эмоций, да? Синдзи даже не знал, что сказать: он был одновременно благодарен за неожиданную заботу и вместе с тем вне себя от такого дикого вторжения в его личное пространство. И с каждым прикосновением к коже руки, талии — с каждой секундой дрожи его мысли, возмущение, гнев кипели все больше — пока, наконец, щеки не вспыхнули. В ослепительно-белом свете полудня этот алый цвет смущения казался даже слишком ярким, слишком заметным. Слишком сильным.

Ещё до того, как он успел это осознать, рука метнулась вперёд, вверх, чтобы оттолкнуть — и так же резко застряла в воздухе, но подняв взгляд, Синдзи понимает: она просто была вовремя перехвачена этим белобрысым парнем.

... Да что ты вообще знаешь!

Ах.
Лучше бы он ничего не расслышал. Почему он не мог сделать вид, что ничего не было? Этой глупости про падение, нелепой попытки отвертеться от ответственности.

От этого прокола Икари только больше злится. Но когда вместо лекции он получает молчаливое, даже немое "Иди за мной", ему, конечно, не даётся иного выбора, кроме как
последовать за Белым кроликом.

Куда ты ведёшь меня?! Мою руку... Отпусти меня!

Он пытается вырвать руку, но, не преуспев, даже не слишком уверенный в том, что это сопротивление действительно необходимо, имеет смысл, Икари в итоге только упрямится, следуя за альбиносом с такой смертельно тоскливой неохотой, будто его ведут на убой. Губы поджаты, изогнувшись в недовольстве, глаза смотрят то по сторонам, бесцельно блуждая по окружению, то на молчащего "спасителя".

И во взгляде синих глаз только молчаливое сопротивление — такое бесформенное, прозрачно-чистое, что никакого доверия к нему, трепета — ни капли не ощутить.
Если этот человек подошёл к нему... Помог... Наверно, это не плохой человек?
Так он думал. Но что-то внутри него на любые попытки воздействия силой реагировало так резко, так агрессивно, что доверие на недолгие минуты уходило куда-то на задний план.
Доверие — оно второстепенно. Первую важность имеет только возможность остаться невредимым... Так он думал. Но вот молчаливый спутник отпускает его, и к нему направлена банка — такая холодная, что на жаре её всю обволакивает конденсатом.

— ... Что? — Казалось, имя отца в его голове отдалось большим стуком, более заметным тактом, чем все остальные слова. Он знает его отца? Он... Кто это вообще такой?

Синдзи видит себя со стороны — внезапная вспышка света заставляет представить гротескную картину света и теней. Он — сплошная тень на фоне ослепительного молока, света, льющегося с солнца; он стоит перед старым домом, где когда-то жил с отцом.
Или, может, то был вовсе не дом? Огромное здание больше походило на исследовательский институт... И он на его фоне был так мал, так незаметен на фоне почти белых, едва различимых людей... Безликих, бессмысленных — кажется, не умеющих говорить, только двигающихся по земле вокруг него.
Но наваждение померкло, как упавший в стакан дымящегося чая кусочек сахара. Померкло, ещё не успев разрастись в нечто большее.
Это наваждение, эта картина черно-белого одиночества захватила его разум всего на мгновение, прежде чем он, неловко дернувшись от холода, последовал совету — прислонил холодную жестяную банку к щеке.

Немного привыкнув к холоду, он, тупящий взгляд в землю, сделал глубокий бесшумный вдох — дыхание чуть дрожит — и шумно выдохнул, падая на ближайшую скамейку, теперь открыто глядя на такого странного в обращении с ним юношу.

Ты знаешь меня? — Снова оно, снова это такое до боли знакомое каждому, кто знает Синдзи, недоумение, робость в глазах. Такие прозрачные, какой была когда-то морская вода — многие десятки лет назад. Ещё когда вода была живой, искрилась, как тысячи драгоценных камней...

Он снова хочет что-то спросить, но, едва открыв рот, так и замирает — его перебивает голос юноши, на фоне белого полудня показавшегося ему призраком. Или, может, не сам Синдзи замирает, вслушиваясь в голос, в слова, в эту интонацию, вдруг ставшую такой ясной, такой открытой, — но замирает его дыхание.
Воздух застревает в лёгких, будто замерзнув, и он просто смотрит — смотрит так, словно только прожив 14 лет, он впервые узнал о дате своего рождения, или о цвете неба, или о цвете заката перед ветреным днём — о чем-то таком естественном, таком простом и привычном, что забыть это казалось преступлением.

И то, что он забыл Каору, сейчас ему самому показалось чем-то сродни преступлению. Маленькому наказанию — но он не мог вспомнить, за что.

Ка... Каору-кун?.. — Он хлопает глазами, невольно улыбаясь. Даже не замечает, как так получается — но чувствует, как старая тревога, как многослойные залежи пыли и грязи, вдруг истощается — и отступает внутри него на задний план. — Ты ведь Каору-кун, да?

Он с радостью, вдруг засиявшей в глазах маленькими огоньками, поднялся со скамейки, оставляя банку лежать, чуть покачиваясь, на давно не крашенных досках. Радость эта — слишком искренняя, чтобы пойматься на обиду в голосе Каору; слишком безоблачная, чтобы растрачивать время на детали.

Этот удар по щеке,
Это ужасное начало дня,
Кошмар вчерашнего вечера —
Все это подождёт, если он правда можно поговорить сейчас с человеком, сделавшим его детство чуточку лучше когда-то давно, десять лет назад.
Всего чуть-чуть — но он был единственным, кто смог это сделать; кто захотел, кто стремился сделать это.

Начинать разговор спустя столько времени с таких грубых слов о моей нелепости... — Он смотрит на Каору с укором, неловко — слишком смущенный такой правдивой клеветой.

Он мог не узнать его, ведь для прошедших десяти лет Нагиса-кун казался даже слишком взрослым, хоть и был его ровесником; но сейчас Икари Синдзи понимал сполна: кажется, его манера речи, его манеры вообще — они совсем не изменились.

Отредактировано Shinji Ikari (22.03.18 22:30)

+1

6

Шинджи называет его по имени, и от этого по телу разливается необъяснимое, такое внезапное, нахлынувшее мягкой океанической волной тепло, заставляя загореться на губах не менее теплую улыбку — сдержанную, деликатную, одними уголками губ, но от этого не менее искреннюю и располагающую.

Такую улыбку у Нагисы мог вызвать только он один. В любой из реальностей.

Кажется, он уже давно забыл как звучит его собственное имя. В NERV его называют "Пятым дитя" — видимо, никто из сведущих о его происхождении не чувствует в созданном ими же ребенке ничего человеческого, чтобы хотя бы раз обратится по имени. Одноклассники, как и в случае с Аянами Рей, тоже не стремятся заводить дружбу — странный альбинос пользуется популярностью только у женской половины класса [и, закономерно, сталкивается с резким отторжением у второй] перед очередным Днем Всех Влюбленным или по случаю какого-нибудь обязательно-принудительного весеннего или осеннего балла. Правда, на всех подобных школьных мероприятиях он все равно оставался в стороне неприметной тенью где-то возле Аянами, а шоколад передаривал кому-нибудь из младшего персонала NERV, который хоть иногда уделял внимание обитавшему в комплексе ребенку.
Он совсем не любил шоколад. Но разве об этом удосужился хоть кто-нибудь узнать?..

Но когда его имя произносит Шинджи, все будто бы меняется. Так непривычно, так чудесно, так трепетно, вступая в резонанс
[indent] с растревоженными воспоминания детства;
[indent] с растревоженными воспоминаниями другого мира.

"... т ы  м н е  н р а в и ш ь с я,  И к а р и  Ш и н д ж и - к у н ..."

Не только Каору сделал детство Икари-куна лучше — знакомство с третьим дитя в столь юные годы наполнило его существование на этот раз чем-то иным, не только бесконечной чередой синхротестов и рассказов о его роли в плане искусственной эволюции человечества. Он прекрасно помнил прошлые вариации - саркофаги, базы на луне, холодные коридоры многочисленных подразделений института Мардук, другие страны

— но итог-то один —
детство в беспросветном одиночестве. Раньше оно не вгрызалось в сознание так остро, однако после очередной перестройки мира, юноша стал замечать, насколько успел проникнуться этими странными и прежде столь чуждыми для его рода, но базовыми для всего человечества эмоциями —
[indent] обволакивающими;
[indent] липкими;
[indent] густыми.

Но стоит привыкнуть - и сразу такими прекрасными.

"...  и н ы м и  с л о в а м и,  я  л ю б л ю  т е б я..."

На этот раз все поменялось с самого начала
                       — прямее намека быть уже не может.
На этот раз он сделает Шинджи счастливым
                       — потому что порой кажется, что пережить все это еще раз уже не будет сил.

Каору прячет руки в карманах брюк и прислоняется спиной к автомату, что бы затылком и шеей прильнуть к витринному стеклу, источающему столь приятную прохладу - так было чуточку лучше. Жара, холод, радиация, отсутствие кислорода — то, что сгубило бы любого живого человека, не оставит на нем и следа. Но, что забавно, палящее солнце донимает его, как и любое нормальное существо. Ему просто некомфортно. [indent]   
Ему не нравится.   [indent]  [indent]  [indent]
Впрочем, в этом вся его жизнь.       [indent]  [indent]  [indent]

Будто бы внимательно разглядывая носки своих белоснежных, без единого пятнышка кед, которые кажутся такими безупречными, словно Нагиса и вовсе никогда не касался ими бренной земли, юноша все же хитро поглядывает на Икари-куна из под упавших на глаза почти-что белых волос, которые в свете солнца и вовсе отливают каким-то невероятно чистым платиновым цветом.
— Разве грубых? — брови складываются домиком от слегка наигранного удивления. — Я, если меня не подводит память, сказал, что ситуация нелепая. Не ты. —

Он отводит глаза на долю секунды, но ему важно это сделать - долго терпеть этот укоризненным взгляд он не может - еще больнее, чем от любых ранений в Еве — почему-то Каору кажется, что сейчас Шинджи винит его за все, что ему пришлось пережить, за все, что пятое дитя не смогло предотвратить, за то, что до сих пор не сделало его счастливым.

— Но если я обидел Икари Шинджи-куна, то прошу твоего прощения, —  произнесенный ответ сопровождается извиняющейся улыбкой и Каору съезжает спиной вниз по стеклянной поверхности, упираясь ногами в бордюр — он выше своего друга, не сильно, но все же ощутимо; однако сейчас ему хочется что бы их глаза были на одном уровне; и синева голубых океанов прошлого встречается с алыми морями LCL — и сейчас Нагиса не торопится отводить взгляд. Он хочет запомнить каждую эмоцию на лице Шинджи.

[indent] — Я скучал. —

[indent] Просто.
[indent] Коротко.

Он произносит это намеренно не добавляя имени - обратиться без суффикса еще слишком рано, обратиться с ним — слишком холодно для тех эмоций, которые он попытался вложить в одну эту фразу.

"А ты, Шинджи, ты скучал по мне?"

+1

7

Икари Синдзи был простым человеком. Ребенком, нуждавшимся в заботе — тогда, когда-то давно, когда он уже был потерян, когда он уже был избран — задолго до того, как все решения были приняты, а книга со сказками спрятана в долгий ящик. Сказки... Кажется, он не помнил, чтобы ему читали такие. Насколько он мог быть счастливее, если бы знал, каково это?

В нерешительности он неосознанно чешет щеку рукой — задевая саднящую кожу, только вздрагивает и решает вспомнить о банке, возможно, ещё не остывшей и готовой оказать опаленной ударом щеке свою добрую службу. Синдзи хмурится неприятному ощущению — но как может он задержать на лице столь кислое выражение, если ему так открыто, честно, искренне улыбаются? Невольно и сам отвечает улыбкой — выражающей облегчение и радость от этой встречи, — пока рука плавно прикладывает банку к щеке.

Он смотрит на Каору и, возможно, даже думает: эта встреча такая нелепая. Эта история. Эта попытка. Но если он мог зацепиться за что-то хорошее в его жизни, почему не дать моменту шанс?

может, потому, что шансы обманчивы. Может, потому, что Синдзи знает наперёд: хорошей истории из этих слов не получится. Красивая песня не сложится. Может ли... песня, восхваляющая смерть и жалкие потуги выжить, вообще быть красивой? Его песня была бы, вероятно, именно такой.

*** И ему не хотелось остаться в этой истории, этой песне навсегда. ***

Он знал его благодаря коридорам, в которых когда-то так жестоко, так резко стоял вой сирен, объявление о смерти одного из сотрудников, предупреждения быть осторожнее. Он знал Каору благодаря месту, в котором растворились его мать и отец — растворились без следа, без весточки, без обратной связи.
Без предупреждений. Без подготовки. Без его разрешения — и он остался бы один, если бы не Каору, но...

Эй, Каору-кун.
Ты слышал?
Говорят, где-то там, далеко, за облаками, есть история куда лучше этой. История счастливых людей, живущих своими мечтами и надеждами. Их повседневные проблемы, они — ничто в сравнении с кошмаром, который мы переживаем каждый раз, когда внимание Ангелов падает на этот мир, словно грязная, старая плёнка на повторе — нет, плёнка, что давно заела и не меняет одну и ту же картинку день за днём. Эй, Каору-кун... Разве ты не хочешь уйти в такую, куда более нежную историю?

Ты же не должен... ты понимаешь, да?

Синдзи невольно замирает, глядя на Каору, съехавшего по автомату чуть вниз. Взгляды выстроились в одну ровную линию. Пересеклись, как нить — и Синдзи замирает, не отрывая взгляда и думая, что нет такой истории, где люди были бы счастливы. Нет такой истории, которая понравилась бы ему, или Каору... Или Кацураги-сан, или Аянами-сан.
Люди... Пугают. Как болезнь. Как опухоль. Пугающие люди не могут быть счастливы.
Но ему хотелось, чтобы кто-то дал ему надежду. Заставил поверить в эту возможность, шанс, что меньше 1% — шанс на реабилитацию жестокого мира в его глазах. На восстановление. Может быть, самую малость — надежду на счастливый конец.

Каору смотрит на него в упор, будто чего-то ожидая — Синдзи кажется, что он знает и этот взгляд уже очень-очень давно, с самого детства. Будто Каору всегда смотрел так, а Синдзи не мог придумать, чем на такой взгляд можно ответить. Что он вообще мог сделать?..

Ну... — бурчит он, так и не продолжая мысль, почти себе под нос, изогнув брови. Как и прежде, Каору все время успешно ловит его на лжи, неуклюжести, неосторожности — будто наделенный радаром, или каким-то даром, или бог знает чем ещё. Как и прежде, Каору все время говорит вещи, приводящие Синдзи в замешательство и смятение. Ему по-прежнему непонятно: была ли то какая-то особая, необъяснимая для него манера речи, или, может, интонация? Слова? Что-то делает любые слова Каору звучащими, отражающимися в сознании как-то по-особенному. Звонко. Чисто. Как фурин, звучащий тихой мелодией на ветру, раздувающем стихи, молитвы, может, чьи-то надежды на прикрепленной к нити бумажке.
Мелодичный звук тонкого, как свежий лед, стекла отдается в его голове. Наверно, голос Каору звучал так же. Звучал так умиротворяюще, что мысли о вчерашнем сражении, мысли о недавней потасовке с одноклассником — все показалось ему таким несущественным, что он совсем не... что?
не помнил.

(и все же ему казалось, что скоро он так привыкнет бояться, что поверить в отсутствие страха станет непосильным трудом)

Синдзи наклоняет голову, глядя на Каору вопросительно: он отводит взгляд, и Икари от этого чувствует себя еще более зажато и странно. Будто боится, что разговор не склеится и что-то пойдёт не так.
Или, может, оно уже пошло не так... Лет десять назад, верно?

Думаешь, я злюсь на тебя? — Он удивленно распахивает глаза, наклоняя голову чуть вниз. Если его детский, будто дрожащий на ветру голос вообще мог звучать вкрадчиво, то сейчас он невольно звучал именно так. — Неправда. Все в порядке, и...

Слова звучат все тише — и их вновь прерывает голос Каору, когда сам Синдзи на пару секунд замешкался, подбирая мысли, идеи, какие-то "я хочу что-то сказать", не выражаемые, безличные.

Слова звучат всё тише — и Синдзи чувствует, будто Каору сам сказал то, что хотелось сказать ему. Словно он вытащил эти слова из целого вороха мыслей, ямы, забитой пылью и ненужными вещами — чем-то несущественным, — дал форму и смысл, жизнь и звук тому, что должно быть озвучено. И Синдзи замирает — насколько это вообще возможно с какой-то неожиданной дрожью внутри, робостью, сковавшей солнечное сплетение, как заложника без права продохнуть.
Что-то заставляет его почувствовать себя лучше от этих слов.

Я...

Не должен был забывать наше детство.

Прости меня, прости меня, я ошибся

Не должен был так трусливо отбросить Каору и воспоминания о нем, скомкав их вместе с картинкой о смерти матери, сюжетом о жестоких, холодных  — одиноких, всеми покинутых людях.

Должен был получше запомнить голос своего друга, его отношение ко всему вокруг. Эту бесконечно непонятную, но такую запоминающуюся манеру речи, поведение, цвет глаз и волос. Разве это можно забыть? Если это друг, разве не должен он запомнить его надолго, будто выжженный на сетчатке глаз образ?

Но я как-то смог.

Он опускает взгляд, закусывая губы. Смешанные чувства, тревога — почти захлестнули, но он, сдерживая очередной порыв изо всех сил, только скрипнул зубами, тихо рыча себе под нос.

— Когда отец позвал меня в Токио-3... Я был так захвачен мыслями о том, что ему снова что-то от меня надо, что и не предположил, что могу повстречать здесь Каору-куна.

Но... Но что? Это же не все, что ты хочешь сказать, Икари-кун? О п р а в д а н и я

я рад, что могу встретить своего друга детства снова.

???

Я рад,
что он не ушел из моей жизни просто так.

?

Я рад, что я теперь, кажется, не  одинок...

— Я буду рад, если в этот раз... — Запинка. Он думает, сосредоточенно сжимая губы. — ... Все закончится лучше, чем раньше.

Он поднимает на Каору полный воодушевления и открытости взгляд — неожиданно такой ясный, словно его озарило солнцем, согрело, оживило изнутри всего одной мыслью, превратившейся в эти слова.

Слова, смысл которых был ему непонятен.

Отредактировано Shinji Ikari (22.03.18 22:30)

+1

8

[indent] [indent]  Каору-кун вновь улыбается одними только уголками губ.
[indent] [indent]  Каору-кун вновь ловит на себе этот воодушевленный и открытый взгляд.

Вроде бы и десять лет прошло, но... Шинджи совсем не поменялся. Как котенок — нет, нет — щеночек, это подходит больше; такой же верный, открытый, доверчивый. Еще не успел утратить свою чистоту и наивность, еще не познал боль от потери новых друзей. Еще не ощутил пустоту от предательства — твоего предательства, Каору-кун — еще не успел упасть на дно моря, что зовется отчаянием.

— — —  Быть может сейчас я появился вовремя....

— Я буду рад, если наша дружба больше никогда не прервется, Икари Шинджи-кун, — альбинос довольно жмурится, и на мгновенье, когда его глаза закрыты и правда становится похожим на призрака —  когда ярких алых глаз не видно, юноша кажется нереальным, пугающе белоснежным в ярчайшем полуденном свете.

Одно быстрое движение и вот уже Нагиса грациозно отрывает себя от автомата, чуть-чуть покачивается, ловя баланс, и почти мгновенно перемещается ближе к однокласснику. Рассматривать Шинджи вблизи еще более удивительно; это выражение лица — такое простое и такое сложное одновременно — разгадывать его эмоции самая чудесная игра, самое важное предназначение. Он хочет прижать его к себе, поцеловать, провести рукой по волосам, он знает — он помнит — Шинджи путь и будет против, но он всегда что-то чувствовал к нему в ответ; но так же он знает и другое — еще слишком рано, и от этого больно. Он знает про Шинджи так много, а тот только-только начинал прозревать.

— — —  В этот раз я не стану давить.

Но Каору ничего не может поделать с потаенным желанием — первый и последний ангел стал слишком человечным — и выбирает самый безобидный, как ему кажется, путь.
 
— Убери, пожалуйста, — больше предупреждение чем совет. Пальца Нагисы, впрочем, как и всегда ледяные, и их прикосновение к покрасневшей от удара коже не должно вызывать дискомфорта — возможно, они холодят даже лучше уже прогревшейся на солнце газировки. Он заботливо и аккуратно и, кажется, даже смакуя эти мгновения, проводит по щеке одноклассника и осторожно утирает капли крови под носом Икари, на которые тот так и не удосужился обратить свое внимание. 

— Вроде бы ничего серьезного, но, если хочешь, можем вернуться и дойти до медицинского кабинета. Или... — юноша оглядывает пространство, цепляясь метким взглядом за случайных — случайных ли — людей, старые, полуразрушенные здания Токио-2, и сверкающие, как будто - бы только что построенные небоскребы Токио-3, что так удобно прятались под землю при первых же признаках опасности, — ... если громко сказать "отведите меня в NERV", появится несколько чудесных людей в строгих костюмах, посадит тебя, а вместе с этим, думаю, и меня, в черную машину и отвезут прямиком на базу, где твою щеку конечно же мгновенно залечат, а заодно проверят не пострадал ли ты еще как от того, что... — смешок, — ...споткнулся. —

Несмотря на довольно бодрую интонацию, взгляд Каору отнюдь не весел — постоянная слежка раздражает. Как назойливое гудение комара — он может еще даже и не сел на кожу, но это безумное, выводящее из себя жужжание очень быстро начинает сводить с ума. Постоянная слежка агентов ощущается также. Кажется, что ангел уже привык, ведь он живет так уже долгие годы. Но даже ему не под силу справится с этим непрекращающимся давлением.  В отличие от Шинджи, его не приведут к отцу за ручки — почему-то Нагиса был точно уверен, если что-то из его действий покажется подозрительными кому-то из командования, ему тут же прострелят что-нибудь. Наверное, голову — наверняка доктор Акаги уже давно изучила все его особенности и и придумала что-нибудь на случай ангельской регенерации в случае незапланированного пробуждения.  

— Но если ты хорошо себя чувствуешь, можем просто пройтись по городу, — Каору с едва заметным оттенком сожаления наконец отрывает руку от лица Шинджи и изымает банку из его пальцев — все равно она уже бесполезна для лечения, но вот утолить жажду... в целом сойдет. Вода открывается с характерным звуком, и Нагиса делает несколько жадных глотков — привкус ванили приятно растворяется на языке, и передает емкость другу — тому тоже не мешает выпить чего-нибудь на этой жаре — и судя по тому, как Икари-кун припадает к газировке, предположение ангела оправдано.

— Знаешь, я слышал, что это называется "непрямым поцелуем", — с какими-то невозмутимым недоумением произносит Каору, как только губы одноклассника касаются несчастной банки. Слова сказаны не с целью смутить или разозлить, скорее, докопаться до сути и чуточку больше разобраться в культуре лилим, которую из раза в раз он пытался урвать кусками. В институте Мардук он познал музыку, от Аски Ленгли когда-то давно узнал о том, что он "маньяк", а так же полное и весьма эмоциональное толкование этого определения, а сейчас с жадностью губки впитывал все то, что интересовало его окружения — школьников периода пубертата. По нему было сложно сказать, но школа и правда пришлась ему по душе. Там было веселее, чем в серых коридорах NERV.

[indent]  [indent] Возможно, эта реальность действительно уже стала счастливой из всех.
[indent]  [indent] Возможно, на этот раз действительно все получится.

— А, — неожиданно резко перескакивает он с одной темы и заинтересованно смотрит на карман брюк Икари, из которых так неаккуратно торчат наушники, — Икари Шинджи-кун, твой плеер. Он-то не пострадал? —

+1

9

Да, – его мысли снова предают огласке, но вместо ощущения вторжения в свое личное пространство он ощущает только тихую, молчаливую, робкую радость, заставляющую, впрочем, его глаза тихонько сиять изнутри.

Он смотрит на призрачно-белого Нагису с интересом, со стремлением разглядеть хоть какие-то объяснения и мотивы его поведению, но вместо того, чтобы задать какие-то вопросы, только неловко запинается на «эм» и «ну», чуть отступая – растерявшись от неожиданно пристального внимания. Пожалуй, Нагиса был для него чем-то «в новинку» – за последние долгие годы ему не встречались люди более эксцентричные, в то же время так радушно встречающие его, как Нагиса. Да и десять лет назад – он не знал никого более «причудливого», «не вписывающегося в привычное понятие вещей», более «не от мира сего», чем Нагиса.
Наверно, это называется «противоположности». Его друг кажется куда более уверенным, хотя вокруг творится сущий кошмар, хаос, слишком запутанный, чтобы 14-летний Икари Синдзи мог в нём разобраться.
Чтобы разобраться вообще хоть в чем-то. В том числе в отношении людей к нему. Думая, напряженно складывая мысли в единый поток, он невольно сильнее жмется щекой к теплеющей от солнца, от его кожи, от теплой руки банке.

Его отец, очевидно, позвал его в Токио-3 с целью использовать в своих планах. Тем более тревожно, тем более смутно, мятежно он ощущал себя, чем больше осознавал: он не знает о своём отце абсолютно ничего, и к чему это может привести – зловещая тайна.
Мисато-сан была просто проводником, да? Её задача – взять на себя командование им, но… почему-то она решает заботиться о нём… если расписание, в котором она лишь меньше недели в месяц занимается домашними хлопотами, вообще можно назвать заботой. Но она же дала ему дом? Компанию? Он не мог понять, рад ли этому или недоволен.
Та загадочная девушка, Рей… Аянами Рей. Он побывал в реальности страшнее любого кошмара, чтобы туда не отправили раненную Аянами – и хотя это означало подставить под удар себя, был рад, что Аянами не пришлось доводить себя до предела возможностей просто чтобы выжить.

А Нагиса Каору?

А? Почему… – Впрочем, задавая вопрос, он невольно поддаётся – просьбе ли? – и отвлеченно убирает руку с банкой от щеки, тут же поведя головой в сторону – не ожидая внезапного касания к щеке, волнения о такой мелочи, как ссадина.

Но, кажется, все-таки не только на щеке. А он и не заметил, как под носом образовались капли крови, похоже, давно успевшие засохнуть. Только обратив на это внимание, он тут же вынужден переключиться на рассуждения Каору – будто в пустоту, но почему-то в них ощущается получатель. Получатель, явно согласный с этим, таким бредовым для обычных людей, правилом постоянного наблюдения за пилотами.

В целях безопасности ли это придумали? Или им, каждому возможному пилоту, попросту не доверяют?

На очередное замечание Каору о «запинке» Синдзи только напыжился, поднимая руку, но не слишком намереваясь убрать ею ладонь Каору от своего лица – пожалуй, сам вступить в контакт он боялся больше, чем дать вступить в контакт с ним. Синдзи посмотрел на Каору с укором – очередным и явно далеко не последним.

– … Но я не хотел бы, чтобы так произошло, – делится он, и голос звучит уверенно, как-то воинственно – но без определённой аппаратуры его, пожалуй, сложно было бы расслышать на таком расстоянии. – Не хочу… возвращаться в NERV вообще.

Он хмурится, и чтобы закрыть тему, поскорее переводит тему, почти не давая шанса или времени обдумать, согласиться или не согласиться с ним.
Хорошая идея, – и он сначала отдает, а затем снова берет в руку жестяную банку, сначала глядя на неё отрешённо – всего с секунду или две.

«Лишь бы мы не наткнулись там на руины, оставшиеся после вчерашнего сражения»

Люди на улицах защищенного города явно не пели ему оды, не собирались дарить цветы и обожать. Евангелионов боятся – и, наверно, правы те, кто ненавидят их почти так же сильно, как Ангелов. Икари казалось, что всё это – что-то чуждое настоящему человеку. Неестественное. Гротескное.

" П у г а ю щ е е "

Только, вот незадача, – убежать-то ему некуда.

Синдзи отпивает газировки, мешая в единой яме мысли о том, что в жару лучше пить обычную воду, и о том, что ему нельзя убегать.

«Если подумать, куда ни пойди, везде наткнёшься на руи––»

Не успевая закончить мысль, он с нарастающим изнутри напряжением едва не подскакивает на месте, когда слышит недоуменный голос Каору. И правда. Если бы он не сказал этого, Синдзи и не обратил бы внимания – даже на секунду не задумался бы о таком.
– Почему ты вспомнил об этом сейчас?! – По Икари видно, что он не зол, но оторопел – сложно сказать, впрочем, смущение ли или банальная неловкость в большей степени. Глядя на банку газировки, он не может подумать ни о чем конкретном, будто совсем потеряв возможность мыслить.
Ах. Это ведь Каору-кун – должно быть, знай Синдзи его без этой бездны в десять лет, он давно привык бы к неожиданным неловким комментариям и репликам. Но сейчас, нынешнему Синдзи, понадобится время, чтобы усвоить этот урок, привыкнуть, переварить.
Странный. Но почему-то странность эта по-своему завораживала и притягивала внимание – в лучшем смысле этого слова.

– А-а, да, всё в порядке, но… – Рука копошит в кармане и достает плеер, обмотанный проводом наушников. – М? Но ведь… Откуда Каору-кун знает, что у меня есть этот плеер? – Он озадаченно бормочет что-то, прежде чем посмотреть на Каору с неподдельным удивлением. Таким, какое не пытается вывести на чистую воду, но скорее, в самом деле, искренне недоумевает от произошедшего – сказанного. Долго не задерживаясь на месте, спрашивая о плеере, он уже поворачивается в сторону, на автомате допивая газировку и отходя от автомата, – в сторону, где витиевато-крохотные, почти тесные улочки заканчиваются более просторными проспектами и улицами. Взгляд не цепляется за почти очаровательные, но все же жуткие трещины старой краски на домах, за канаты проводов, свисающие со столбов.

Отредактировано Shinji Ikari (22.03.18 22:29)

0

10

Каору склоняет голову на бок и улыбается. Эмоции Синдзи это что-то совершенно особенное, невероятное, неописуемое - он такой живой, искренний, такой переменчивый. Этот мальчик совершенно не умеет себя сдерживать и любое мимолетное изменение настроения отображается на детском, таком наивном лице.

Таком любимом лице.
Каору правда скучал.

Десять долгих лет он провел в одиночестве, так же, как и до этого проводил все свои жизни. Но на этот раз, такой неправильный, такой странный и уже пошедший не так раз, он слишком разнежился компанией Икари-куна. Смотря сейчас на это смущенно-вопрошающее лицо, Нагиса невольно утопал в собственных теплых и сокровенных воспоминаниях о кратком отрезке жизни, который блеснул словно солнечный зайчик, яркой, ослепительной искрой. Те несколько лет из детства в компании Синдзи, словно бы пробная - пожалуйста, заплати своей кровью, чтобы продолжить использование - триальная версия жизни нормальной, жизни, которая должна была бы быть у обычного ребенка.

Жизни, которую он мог иметь, будь его волосы не белыми, глаза не алыми, а душа... [ не его ].

Жизни, исполненной совместных игр, когда взрослые, холодные и серьезные люди оставляли их в компании друг друга, что бы не путались под ногами. Когда гуляя возле института и попадая под дождь, они весело прыгали по лужам обдавая друг другом целым ворохом брызг и становясь еще, хотя, кажется, куда уж больше, мокрее.  Когда Каору учил своего друга играть на синтезаторе - обычного пианино в институте Мардук не водилось, да и синтезатор достался детям исключительно благодаря Юи Икари. Когда Синдзи брался пригладить растрепанные, будто только что со сна волосы своего друга и начинал ожесточенно орудовать расческой, а выходило только еще большее недоразумение - волосы Каору такие же непокорные, как и его дух.

Нагиса игнорирует очередной вопрос и молчаливо устремляется вслед за Икари-куном, пряча руки в карманах строгих школьных брюк, однако, нагоняя друга, все-таки отвечает на его замечание кивком, указывая на карман. - Из твоего кармана наушники болтались, я подумал, что они, должно быть, к чему-то да цепляться, не просто ж так им там быть.  И... учитывая, что раньше Синдзи-куну так нравилась музыка... -

Каору не договаривает, замирая, словно падая в омут воспоминаний, однако только неловко трясет головой, опуская взгляд в пол. Что-то гнетет его, неуловимо, но настойчиво и почему-то эти ощущения обостряются именно рядом с Третьим Дитя, словно бы намекая - опасность, она не в ангелах, биороботах, NERV и SELLE; она затаилась в лице юноши, который захватил собой все сознание и мысли, юноши, который раз за разом становиться причиной смерти одна страшнее другой.

- Не обращай на меня внимание, я порой странно себя веду, - голос звучит отчего глухо, однако, поднимая глаза на друга, на лице загорается привычная улыбка, словно и не было никакой заминки. - Надеюсь, это не помешает нам стать друзьями... вновь. Правда? -

Нагиса без предупреждения хватает Икари-куна чуть повыше запястья и тянет за собой - куда-то к центру города, где совсем недавно разгорались сражения, но не для того чтобы напомнить о страшных вещах прошедшего вечера, нет, скорее о чем-то совсем ином. Именно там за руинами вчерашнего дня, были руины иной жизни - развалины, напоминающие о чем-то более старом, чем вторжение второго ангела и боя неподготовленного к подобному повороту событий Синдзи.

Развалины - древние реликты - останки ангелов, или быть может прошлых Ев, смотрелись чем-то пугающим, внушающим и нерушимым посреди улиц, наполненных расколотым стеклом и порушенными зданиями. Казалось, они были тут всегда, быть может, сам город был возведен вокруг них. Каору помнит их, сколько и себя -  своих детей забыть невозможно - и невольно, на каком-то инстинктивном уровне устремляется к одному из изваяний, сначала осторожно скользя по груде оставшегося от какого-то из домов мусора, а потом взбираясь по торчащей, будто сломанные при открытом переломе кости, из обвалившейся стены арматуре; все выше и выше, с ловкостью какой-то забавной обезьянки, пачкая в бетонной пыли такую чистую одежду и стирая нежные ладони до крови - и все ради того, что бы с каким-то спокойным умиротворением усесться на плече у пугающего и мистического силуэт, с которого открывался вид на окрестности. Не будь Синдзи рядом, он бы просто воспарил сюда силой своей волей, но так, как сейчас... да, пожалуй так даже лучше - мышцы приятно ноют от физической нагрузки, разодранную кожу саднит, а дыхание сбилось.

так, кажеться, даже можно почувствовать себя простым человеком.

Неожиданная мысль заставляет Нагису встрепенуться и испуганно вглядеться в подножие силуэта.

- Синдзи - кун! Если чувствуешь себя не хорошо, не лезь за мной, ладно? Вдруг что, не хочу, чтобы ты упал или поранился. Я слезу, подожди чуть-чуть, пожалуйста. Тут просто... вид очень красивый... - к концу его фраза затухает почти до шепота, и он как-то задумчиво вглядывается куда-то за горизонт.

Конечно, Каору хотел бы разделить этот вид со своим лучшим и единственным другом, но не ценой его ранений и здоровья.

В конце концов, человеческая жизнь так хрупка - он просто не может себе позволить, чтобы именно эта конкретная жизнь пострадала из-за его бездумного поведения. А полюбоваться на что-то с такой высоты они еще успеют - из самого, пожалуй, в нынешних условиях безопасного для них места - из кабины величественного Евангелиона. Быть может, даже из одной - Гендо Икари явно не тот человек, который рассчитывает на совпадения и появление Синдзи в тот момент, когда из Европы вот-вот доставят двухместную Еву, предназначавшуюся Нагисе...

Нет, это точно не может быть простым делом случая...
Быть может, не только ангел проклят хранить память о прошлых своих жизнях.

0


Вы здесь » planescape » И пустые скитания становятся квестом » I thought I would be allowed to live like people around me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC