0.2
project:
you can (not) redo
ты прячешь лицо в ладонях; сделать шаг вперед страшно, оставаться — невыносимо. сомнения душат, но метаться поздно — возврата к прежней жизни нет. жестокий тезис, но осознание неожиданно наполняет сердце решимостью и ты переступаешь порог.
wanted >>>>>> >>>>>> >>>>>>
»
солнце светило, будто ничего не произошло. в сердце не кольнуло, словно забыло о чем-то важном. вздох, невыносимо долгий. голубые глаза, обычно глядящие с завидным спокойствием, потемнели и стали похожи на два синих камешка, выкинутых волнами недремлющего моря. >>читать
««
»
fandom <<<<<<

planescape::crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



「 schwellenangst 」

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

// pacific rim //
schwellenangst


Toe to toe, there's nowhere to go
So I'm tiptoeing around it
I held you down and I held my own
And now I feel like I'm floating//

https://i.imgur.com/bkWsIeC.png

https://i.imgur.com/zrw8sfT.gif

https://i.imgur.com/HVEpCd4.png

//And turn this
Darkness
Into light
And I'll turn too bright
Forget all the hype


newton geiszler // hermann gottlieb
[right after the apocalypse]

schwellenangst
[ˈʃvɛlən|aŋst]
(noun) a German untranslatable word, schwellenangst is defined as the fear of, or aversion to, crossing a threshold or embarking on something new.

жить в режиме перманентной войны сложно – но, по крайней мере, хотя бы более или менее понятно.
когда же война остается где-то позади, мирная реальность вдруг оказывается в сотни раз сложнее, чем можно было бы поначалу представить.

Отредактировано Newton Geiszler (10.04.18 15:43)

+2

2

I wish I was a photograph
tucked into the corners of your wallet
I wish I was a photograph
you carried like a future in your back pocket
I wish I was that face you show to strangers
when they ask you where you come from
I wish I was that someone that you come from
every time you get there
and when you get there
I wish I was that someone who got phone calls
and postcards saying
wish you were here

[x]

+++
mitis // 'til the end


Ощущения едва ли не разрывают на части – и поэтому Ньютону действительно кажется, что он в полном порядке. Эмоций и мыслей слишком много – те беспорядочно сталкиваются, путаются, переполняют изнутри до состояния легкой тошноты. Или же это просто дает о себе знать едва ли не сшибающая с ног усталость?
После всего произошедшего едва ли [они] могут быть в полном порядке, однако адекватно оценивать собственные ощущения получается с трудом – и на какое-то мгновение Гайзлер почти становится уверен в том, что его (их) оставшихся сил хватит как минимум на еще один дрифт с кайдзю. Хоть он и понимает – выглядят [они] сейчас, должно быть, на редкость дерьмово.
От все еще не до конца растраченного адреналина дрожат кончики пальцев – и, возможно, именно поэтому Ньют никак не может перестать сжимать запястье Германна. Ему кажется, что это произошло рефлекторно и как-то само по себе – и вообще странным образом есть что-то странное в том, чтобы находиться так близко и не касаться друг друга.
Он не может перестать говорить (думать?) за двоих. Потому что в этом новообразовавшемся мы и всех его остальных возможных вариациях есть что-то невероятно важное и сакральное.

И в определенный момент он именно так и говорит:

– Хэй, да [с нами] все в порядке, даже не парьтесь вообще!

Хотя, по практически зеленому лицу Германна это трудно сказать – наверняка, он и сам выглядит не лучше.
Ради всех святых, Ньютон, сейчас точно не время геройствовать, – как будто бы говорит его взгляд. Или же Готтлиб и правда произносит это вслух? А, может, Ньютон слышит этот голос в своей голове?
Потому что он успевает подумать, глядя на Германна – так разве мы не герои, чувак?

Успевает подумать, но произнести – уже нет.
Потому что именно в эту секунду Ньютон вдруг чувствует, как что-то щекочет под носом. И когда он по инерции тянется пальцами, чтобы устранить это ощущение, те окрашиваются в темно-красный цвет.
Он шмыгает носом, сглатывая собственную кровь и чуть морщась – а затем поднимает взгляд на Германна, замечая ту же самую историю и на него лице, только тот еще, похоже, не понял этого.
Ньютону вдруг невыносимо хочется протянуть руку и стереть кровь с его лица – потому что Германн и кровь это что-то до ужаса несовместимое и неправильное.

Но сделать это Гайзлер не успевает – потому что картина перед глазами рябит разноцветными пятнами.
А после наступает темнота.

И в этой темноте звучат голоса, но он не может понять, чьи. Все ощущения сливаются в один бессвязный клубок, распутать который Ньют даже не пытается.
Всего вдруг становится слишком много.

Обнуление – фактическое и метафорическое.
По крайней мере, именно так оно ощущается, когда Ньютону удается выбраться из этой темноты – однако уже вскоре реальность начинает проявляться все четче, как будто бы постепенно вырисовываясь из тумана.
Но до конца четкой она все равно не становится – Гайзлер моргает несколько раз, а затем по инерции трет глаза, понимая вдруг, что очков на нем нет.
Он приподнимается на локтях, рефлекторно щурясь и пытаясь понять, где он находится – хотя, на самом деле, предположил это уже секунд тридцать назад, когда более или менее пришел в себя. В воздухе витает характерный запах лекарств и стерильности – он (они?) в медотсеке. И Ньютон бы с удовольствием скипнул этот шаг, но, судя по всему, в его нынешнем состоянии каких-либо других опций не предусмотрено.
Гайзлер вертит головой, чувствуя, как все плывет и кружится, даже несмотря на то, что он вообще-то лежит – а затем нашаривает свои очки на тумбочке рядом с кроватью, едва не сшибая попутно стакан с водой.

Когда мир снова приобретает четкость, Ньютон может в полной мере оценить окружающую обстановку. А в ту же секунду, когда он задумывается о местонахождении Германна и почти собирается броситься его искать, не обращая внимания на ощутимое головокружение, Готтлиб обнаруживается на соседней кровати напротив него.
Гайзлер все равно подскакивает, полностью садясь на постели. Все чувства вдруг смешиваются снова – и Ньютон не знает, за что именно ухватится. Германн лежит с закрытыми глазами – бледный настолько, что почти сливается с простынями. Он вдруг чувствует ощутимый укол вины – отчасти или нет, но это все из-за него.

А потом все внутри как будто бы ухает вниз с огромной высоты, а сердце начинает колотиться быстрее от запоздалого осознания –

дрифт.

Сразу после у них с Германном не было особо времени, чтобы как следует порефлексировать над произошедшим – потому что мир грозил вот-вот рассыпаться на мелкие кусочки, и нужно было его как-то спасать.
Теперь же время есть – и Ньютон не имеет никакого представления, что со всем этим делать.

Это практически то же самое, что вспоминать только что просмотренный фильм или прочитанную книгу, но только с одним существенным отличием – ты целиком и полностью чувствуешь себя на месте главного героя. Ключевое слово – чувствуешь.
Это практически то же самое, что и твои собственные воспоминания – только они на самом деле не твои.

Гайзлер вдруг чувствует себя так, словно он подсматривает в замочную скважину, без разрешения роется в чужом личном дневнике или в старом фотоальбоме. И если во время дрифта все не-его воспоминания мелькали в виде стремительной ретроспективы, то теперь, когда все более или менее улеглось в его голове, он может рассмотреть каждый из кадров более подробно.
Но ему все равно кажется, что он не имеет на это права.

И пока его собственные мысли вьются бессвязным и хаотичным потоком на фоне обосторившейся паники, Ньютон вдруг понимает, что чувствует на каком-то нейронном уровне движение мыслей Германна – только, в отличие от его собственного, более плавное и спокойное. В какой-то степени это успокаивает и Гайзлера – хоть и не намного.

А затем он вдруг чувствует, как вдоль его левого бедра и ниже прокатывается волна боли – не резкой и острой, а тяжеловесной, однако же вполне себе ощутимой и неожиданной. Настолько, что Ньютон рефлекторно дергается, хватаясь за ногу – а после замечает, как, все так же не открывая глаз, морщится Германн, чуть ерзая на постели.
Сердце пропускает удар в очередной раз, и Гайзлер понимает, что просто так сидеть он попросту не может. Его слишком разрывает изнутри на части.
Ему слишком нужен Германн.

Когда он выпутывается из простыней – не с первого раза, потому что делает все торопливо и нервно – Ньютон запоздало понимает, что из одежды на нем ничего, кроме нижнего белья и майки, которая была под рубашкой. Он встает с кровати и тут же поджимает пальцы ног от соприкосновения с холодным полом.
Все вокруг все еще слегка кружится – благо, что до кровати Германна всего лишь каких-то несколько шагов. Все это время он не спускает сосредоточенного взгляда с Готтлиба, пытаясь понять, спит тот или нет – а затем присаживается на край постели.

Ньютон вдруг понимает, что никак не может успокоить свои ноги, которые чуть дергаются от этого ощущения тотальной нервозности; понимает, что не имеет ни малейшего представления, куда деть собственные руки, а затем кладет их на свои голые коленки.
Однако надолго его все равно не хватает – и Ньютон, наконец, решается сделать то, что хотел уже последние минут пять.
Он медленно протягивает руку, скользя ее по простыни, и останавливается возле ладони Германна – Ньют чувствует исходящее от нее тепло даже так – а затем сплетает их мизинцы в каком-то до невероятия осторожном жесте.
Готтлиб открывает глаза спустя несколько секунд, и Гайзлер вдруг чувствует себя так, словно его поймали с поличным, глядя на Германна с чуть приоткрытым ртом и по инерции задержав дыхание. Однако руку не отдергивает.

А затем Ньютон находит в себе силы коротко рассмеяться, попутно взъерошив свои и так растрепанные волосы на затылке.

– Ну и как себя чувствует главная рок-звезда этого вечера? – с улыбкой спрашивает он, вдруг осознавая, что понятия не имеет, который сейчас час и какой вообще день. День ли? Сколько они провалялись в отключке? Однако, учитывая общую тишину, можно прикинуть, что сейчас либо глубокая ночь, либо очень раннее утро.

Ньютон вдруг понимает, что не может вот так в лоб начать разговор о дрифте – и потому решается зайти издалека.
– Кстати говоря, твоя нога чертовски стремно болит, чувак. Она всегда так?

Господи, я такой придурок.

Отредактировано Newton Geiszler (15.04.18 20:10)

+2

3

Unscientific aside: H3rm4nn, if y0u’r3 1is7enin9 t0 7hi8..
..or I’m dead, and I’d like you to know
...7hi8 i8 4ll y0ur f4ul7.

Человеческое сознание - своенравная штука, сколько бы всего специалисты различных областей, с ним работающих, о нём ни писали, никто никогда не может с точностью до 100% сказать, что оно выделит, какую точку сделает определяющей и на чём замкнётся. Даже те, кто принимали непосредственное участие в разработке Егерей и - в конечном итоге - нейромоста и самого дрифта, на самом деле не до конца понимали, как работает человеческий мозг. Все описания, все инструкции, все возможные последствия - всё это лишь условные направляющие нити, чья валидность неизменна ровно до тех пор, пока технология используется дефолтным образом. Как раз для этого натренированными рейнджерами, на специальном оборудовании, тщательно обученными людьми. Чёртов Ньютон Гайзлер, ксенобиолог, собрал себе нейромост практически из мусора, и это просто невероятное по своей природе чудо, что оба раза единственные мозги, которые он поджарил, это мозги проклятых кайдзю. Вот только на этом, похоже, их лимит на чудеса исчерпался...

Когда Гайзлер падает, он оказывается ближе всех, чтобы поймать. Это рефлекс, совершенно безусловный - отпустить трость и подставить обе руки под оседающего на пол биолога, но, честное слово, если бы не Тендо, стабилизировавший Германна в самый ответственный момент, было бы гораздо хуже. Стука дерева о бетонный пол почти не слышно во всеобщем гаме, трости не видно из-за количества всё ещё толкущихся вокруг ног, что её отпинывают куда-то, и Германн отстранённо думает о том, что кто-то ведь может и наступить на неё и тоже упасть.

Тендо, кажется, что-то кричит, кажется, даже ему прямо в лицо, но Германну мешает шум в собственных ушах, создающий ощущение глубокого погружения. Стоит всему закончиться, последнему Егерю взорваться, а Часам остановиться, вместе с ними останавливается и что-то у Германна внутри. Дальше - только пустота и какие-то неловкие мысли, пока его так и несёт общечеловеческим потоком радости дальше по течению, пока он совершенно не представляет, куда. И вот Гайзлер падает, а Готтлиб привычно протягивает руки, чтобы его поймать. Это настолько въелось в его кости и мышцы за прошедшие n-лет, что даже не требует особого импульса - просто происходит. Только на этот раз вместе с грузом [чужого] - хотя теперь настолько  ли чужого? - бессознательного тела, на него наконец обрушивается и дрифт.


К его огромному сожалению, вселенная не дарит ему того же блаженного неведения - он не теряет сознания, как Ньютон, и остаётся в болезненно-кататонической яви всё то время, что их тащат в медотсек. Радость радостью, но новоявленный маршал Хансен не позволяет оставшимся в живых забыть о тех, чьими руками была вырвана эта победа. И к некому фоновому удивлению Германна, он имеет в виду и их руки тоже. Часть его фыркает и ухмыляется, потому что это особенно забавно после того, как Ньютон назвал его фашистом. Эта часть, далёкая и неясная, как будто даже не совсем его собственная, продолжает хихикать, пока не добирается до поверхности и не выплёскивается наружу, сгибая доктора Германна Готтлиба пополам в припадке истерического смеха, после которого он почти сразу оказывается на пути на МРТ.

Ньютон проходит через весь этот кошмар, не открывая глаза, пока с Германна снимают все возможные и невозможные показатели, берут анализы и прогоняют через стандартный тест для пилотов с постдрифтовыми осложнениями. Персонала в медотсеке мало и узких специалистов по данной теме нет, поэтому вопросы задают те же врачи, пока Готтлиб отвечает на них, сквозь зубы, прекрасно понимая, что даже в таком состоянии он знает об этих тестах и о том, что они мало для чего годны, куда больше всех остальных.

МРТ показывает чрезмерную активность в префронтальной коре и 39-м цитоархитектоническом поле Бродмана. Последнее даже немного беспокоит его самого, поэтому он снова оказывается под сканами с кучей контактов, равномерно налепленных на его голову и верхнюю часть тела. Унизительно? Более, чем, но к этому времени его нога болит так сильно, а окончательно очистившееся от адреналина тело настолько ватное, что сопротивляться сил у него просто нет. Где-то на фоне - он слышит - снова раздаются голоса Тендо и маршала Хансена, а за ними Мако и Райли - их наконец доставили обратно вертолётами и тоже отправили в медотсек. Каждому рейнджеру по анализу, - слышит он у себя в голове, - каждому Егерю по кайдзю.

- Только Егерей больше нет, - говорит он потолку одними губами, так, что фразу не различают даже отвлёкшийся на приём новых пациентов медперсонал.

И это последнее, последнее, что он слышит и ясно чувствует [думает], прежде чем боль в ноге взвинчивается вместе со скрежетом и нечеловеческим визгом в его голове. Германн пытается заткнуть уши, зажмуривается и моментально теряет ощущение себя - в пространстве и вообще, - а затем скатывается с кушетки. Немилосердно пищит оборудование, лихорадочно вычерчивающее на графике дёрганные острые линии его мозговых волн, контакты отлипают, провода опутывают ему руки, снова кто-то кричит и с диким лязгом переворачивает поднос с инструментами.

This is all your fault, Hermann, - слышит он непривычно спокойный и размеренный голос Гайзлера и замирает, открывая глаза. This is all your fault.

Тонкий и мерзкий укол в шею - Готтлиб почти видит со стороны, как расширяются в ужасе его глаза, а потом его снова засасывает в воронку псевдо-дрифта, но ощущается это прямо как тогда.


Германн не знает, что это за мир и где он хотят бы чисто теоретически может быть, но он ужасен.
Залитый кроваво-коричневым светом словно умирающей звезды, он вызывает тошноту одним обликом: всё, что в нём есть, все "строения", все объекты и субъекты, раз уж на то пошло - продукты сложнейшей биоинженерии. Кругом неправильной расцветки мышечная ткань, ветвящиеся кости и сухожилия, широкие карьеры для выращивания, заполненные питательной жидкостью, десятки однотипных монстров в загонах, ожидающих своей очереди быть преобразованными в новую, более дикую, более убийственную тварь.
Шелест сотен крыльев, перешёптывание тысяч ртов, скрежет тысяч зубов и густая, всепоглощающая злоба, буквально висящая в воздухе, взгляд  миллионов глаз. И все, все они смотрят на него. А потом затихают на короткое мгновение, прежде чем всем своим диким хором - и инструменты-кайдзю и мастера-Предвестники - в унисон, вслух и у него в голове, произнести ломающимся и хриплым голосом Ньютона...

This is all your fault.
I'd like you to know.
It really is. You drove me into this.

...7hi8 i8 4ll y0ur f4ul7.

Разорванная куртка, трясущиеся руки, разбитые очки.
Без сознания и на полу, бьющийся в судорогах и с тонкой дорожкой крови из носа.
Недовольный и непонятый (даже если это так только кажется).
Он виноват во всём этом.

В том, что они не нашли ответ раньше; в том, что его расчёты недостаточно верны или наоборот - что верны слишком сильно, но очень не вовремя; что финансирование урезали, потому что его упрямый отец струсил и утратил веру в программу и в него самого; в том, что доктор Ларс Готтлиб в принципе предатель. А ещё - в том, что он калека; что не дошёл до конца и не стал пилотом Егеря, как мечтал, а потому смог отсидеться в безопасности своей лаборатории, пока все остальные рисковали жизнью, пока кайдзю рвали на куски Кайдановских, Вей и десятки других пилотов до них. И смерть Адама Кейси его вина, и облучение всех пилотов Mark I - ни один из них не умер своей смертью, ни одного не забрала болезнь, даже Пентекоста, но он знал, должен был знать, он мог догадаться, провести необходимые замеры и расчёты, если бы давление ожиданий общественности и ООН, и проклятого Ларса не было столь невыносимым, если бы сроки не были так сжаты, если бы доктор Лайткэп.. нет, это он всегда говорил себе раньше - 3сли, 3сли, 3сли - всё это отговорки и попытки переложить вину на чужие плечи, когда как она полностью его.

И этот поток не останавливается, закручивая его дальше и дальше в прошлое, наматываясь одним воспоминанием на другое, запинаясь о каждый провал, каждое недовольство отца, каждый комментарий, но всё время возвращаясь к Ньютону. Даже в тоне их отношений, в том, что после стольки фантастических писем у них даже человеческой дружбы не получилось, тоже виноват он. Если не словами, то своим внешним видом, своим несовершенством, просто тем, каков он есть. Ещё совсем немного, и он поверит в то, что сам по себе Разлом и последовавшие из него кайдзю - тоже его вина, не важно, как вообще такое может быть. Каким-то неосторожным образом...

При мыслях о кайдзю он снова слышит шелест, а затем поток успокаивается, перестаёт бешено вращаться и пульсировать электрическим голубым ему прямо в глаза и расходится волнами, словно гладкая поверхность воды после брошенного в неё камня. После - наконец тишина, тишина, в которой он расслабляется, но не слишком надолго, потому что за ввинчивающимся в грудную клетку раскалённым круговоротом эмоций почти сразу возвращается боль. Но эта - другая, старая и знакомая, тягучая боль раздробленного когда-то колена и повреждённых нервов левой ноги. Он морщится, но отказывается открывать глаза - с него хватит вопросов и тестов, хватит сканов и диодов, ему надоело быть подопытной крысой. А ещё он просто не знает, что на самом деле там найдёт.

Прикосновение мягкое и едва ощутимое, но Германн регистрирует его безошибочно и автоматически открывает глаза. Секунд пятнадцать у него уходит на то, чтобы опознать Ньютона, зафиксировать его привычную нервозную жизнерадостность и остановить себя ровно тот момент, когда ему уже хочется дёрнуться. Ньютон в одной майке, но его полный набор татуировок всё равно придаёт ему впечатление полностью одетого, Германн - в стандартной больничной робе, в которую успел переодеться пред последним провальным исследованием. Место укола в шее болит - он почти уверен, что будет синяк.

Гайзлер называет его главной рок-звездой, и он морщится, как он сильного приступа боли - это так лицемерно, что почти мерзко, к тому же он не сделал совсем ничего, просто принял на себя часть нагрузки, как и должен был изначально. Но был слишком упрям? Глуп? Эгоистичен? Выбирайте причину на свой вкус - любая подойдёт! Но он не говорит ничего вслух - слова застревают комом в горле, а уши закладывает знакомый шёпот, напоминающий ему о том, что всё остальное, что он мог видеть, не важно на фоне..

— Кстати говоря, твоя нога чертовски стрёмно болит, чувак, - выпаливает Гайзлер, разрывая цепочку его мыслей и заставляя Германна приподняться на локтях, хмурясь ещё сильней, в том числе от боли. - Она всегда так?

- Откуда ты.. - начинает он, наконец, и почти сразу прерывается, потому что голос звучит невероятно хрипло и надломленно.

А ещё - потому что правильнее было бы спросить "С чего ты взял?". Но, кажется, ответы на оба вопроса Готтлиб и так уже знает, если судить по всему тому, что было до коллапса. А поэтому просто бубнит "Иногда" и опускает глаза. И потом сразу, почти скороговоркой:

- Мне очень жаль, что тебе приходится испытывать связанные с последствиями неудобства. Остаточные явления вещь редкая, но не невозможная. Вполне вероятно, что.. - Он вздыхает, хватаясь за соломинку, и отодвигается от Ньютона чуть подальше, садясь на постели и опираясь на спинку. - Что тебе кажется, что нога болит - ты просто продолжаешь проецировать на себя мои ощущения, так бывает. Со временем эффект сойдёт на нет.

Отредактировано Hermann Gottlieb (15.04.18 21:55)

+2

4

Голос Германна звучит с его привычными интонациями, и Ньютону кажется, что они снова у себя в лаборатории, снова спорят о какой-то невероятно важной ерунде – голос Готтлиба звучит на первых порах нарочито спокойно, но где-то там на фоне уже звучат чуть звенящие нотки, которые Гайзлер за все время научился безошибочно улавливать.
Голос Германна звучит до тошноты привычно – так, как будто бы то, что происходило последние несколько часов, было просто каким-то сном.
Как будто бы все, как всегда – и ровным счетом нет никаких значительных изменений, во всем.

Как будто бы не было никакого дрифта, и они не вывернули друг другу мозги наизнанку. И он не видел эту заговорщическую улыбку на лице Германна всего лишь за несколько минут до того, как он самолично согласился поджарить на пару с Ньютоном свои мозги – конечно же, во имя спасения всего человечества. В тот момент Гайзлер думал, что его собственное сердце вот-вот проломит ко всем чертям грудную клетку, и весь мир неминуемо потеряет в его лице шанс на спасение (ну, или как-то так).

Как будто бы все откатилось назад – к предыдущей сохраненной точке – и теперь придется проделать весь путь заново.

Когда Готтлиб впервые грозится составить на него жалобу – перекрикивая разудалые басы Oomph! – Ньютон сначала благополучно пропускает это мимо ушей, а когда спустя секунд пятнадцать до него доходит смысл всей фразы, все, что он может произнести это:
– Да ты никак шутишь, мужик?

Но почти сразу же понимает, что его ничерта не слышно из-за музыки, и поэтому он вынужден повысить голос, отодвигая в сторону поддон с инструментами:
Да ты никак шутишь, мужик?!

– Никак нет, доктор Гайзлер. Если уж на вас не могу повлиять я, то пускай это сделает за меня начальство! – так же перекрикивая ревущую музыку, отзывается Германн с высоты своей стремянки.
Ньютон не знает, что выбешивает его сильнее – сам посыл, этот тон или же это Доктор Гайзлер, которое, кажется, звучит почище любого самого изощренного ругательства.

Они оба понимают – в этих жалобах нет совершенно никакого смысла. Ньютона не отстранят, не переведут в другой отдел, даже едва ли сделают выговор – потому что сейчас есть дела куда более важные, чем разбирательства на рабочем месте. Это же просто смешно.
Они никуда друг от друга не денутся – сколько бы Ньютон ни делал музыку громче и ни разбрасывал внутренности кайдзю по всему пространству лаборатории.

Мы повязаны с тобой, приятель, – произносит Гайзлер в своей голове каждый раз, когда они снова и снова схлестываются вместе, да так, что едва ли не искры летят во все стороны. Повязаны с тобой навечно, пока смерть не разлучит нас.

И Германн, едва ли не скрипя зубами от досады, яростнее стучит тростью по бетонному полу, наверняка, оставляя в нем вмятины.
Жалобы копятся и копятся – поначалу Гайзлер пытается вести им счет, а потом бросает это гиблое и бесполезное дело, потому что их уже становится как-то совершенно неприлично много.

В какой-то момент Ньютону уже становится интересно, как же именно все закончится (закончится ли?) – либо он в один прекрасный день подпилит опору у лестницы Германна, либо Германн сам по-тихому забьет его до смерти своей тростью.
А, может быть, придумает еще чего похлеще.


Готтлиб ерзает на постели, сдвигаясь чуть выше, и Ньютон теряет это точку соприкосновения, запоздало пытаясь поймать ладонь Германна, но в итоге сжимает свою в кулак – сжимает отчего-то вдруг чересчур сильно, до побелевших костяшек.

На секунду ему и правда кажется, что все эти побочные эффекты дрифта это всего лишь навязанный ему перегруженными ощущениями эффект плацебо.
Что на самом деле всего этого нет, а они не находятся сейчас в головах друг у друга, хоть и Ньютон ощущает это невероятно отчетливо и ясно – пусть и объяснить это в полной мере человеческими словами не может.
И нога на самом деле у него не болит – просто Гайзлер всегда был чересчур восприимчивым и впечатлительным…

Да ну нахрен, ты серьезно?!

Ньютон по инерции мотает головой, словно пытаясь отделаться от этих мыслей – а после понимает, что это была не очень дальновидная идея, потому что виски вдруг прорезает тяжелой тупой болью; кажется, что к голове разом приливает вся кровь, а после невыносимо медленно отливает обратно ленивыми волнами.

Нет, ему совершенно точно не просто кажется. Возможно, Ньютон чуть не поджарил себе мозги – аж два раза! – но хоть капля осознанности в подкорке все-таки осталась.
Как это все может ему просто казаться, когда он буквально на каком-то подсознательном уровне чувствует, как параллельно его собственным, путаным и все еще не пришедшим в относительный порядок мыслям соседствуют другие – те, что, несомненно, принадлежат Германну, а не являются просто каким-то остаточным явлением. Что вообще за тупая отмазка, чувак?

Это чертовски сложно объяснить – даже самому себе, в своей собственной голове.
Это все – на уровне каких-то почти эфемерных ощущений, словно легким перышком по самой подкорке (с каких это пор ему вообще приходят в голову такие поэтичные сравнения? Германн, прекрати!).
У Ньютона, может, порой слишком живая фантазия, но совершенно точно не настолько возвышенная и высокопарная.

Тебе жаль? – произносит Гайзлер слегка на повышенных тонах, едва ли не сам дергаясь от звука собственного голоса, который отражается от стен, возвращаясь обратно гулким эхом. – Ты серьезно сейчас, тебе жаль? – вздернув брови, продолжает он уже чуть тише, пытливо глядя на Германна. – Да это же охренеть, как круто! Если вдруг все это, как ты говоришь, сойдет на нет, то я клянусь, что соберу нейронный мост еще раз, чтобы закрепить эффект, – скороговоркой выпаливает Гайзлер, вдруг останавливаясь, глядя на Готтлиба, а затем, зажмурившись, сдвигает очки на лоб, потирая переносицу и переводя дыхание. Упершись локтями в колени, Ньютон некоторое время сидит, уткнувшись лицом в ладони – и когда он, наконец, заговоривает снова, голос его звучит глухо и чуть тише, чем до этого:

– Германн, я еще не совсем поехал крышей, чтобы перестать отличать одно от другого, окей? – он отнимает ладони от лица, глядя на Германна чуть сощурившись, а затем добавляет после короткой паузы: – Я в твоей голове. Или ты в моей голове – черт знает, как правильно. Не знаю, надолго ли, но... – Ньютон снова делает паузу, отводя взгляд, а затем, фыркнув, снова поднимает глаза на Германна, подаваясь чуть вперед: – Чувак, мы с тобой дрифт-совместимы, и ты с этим ничего не поделаешь.

+2

5

Ньютон Гайзлер невыносим.

Маршал прекрасно осведомлён об их длинной личной истории, о письмах и их примерной направленности, об их встрече и совершенно очевидной взаимной неприязни - ничто не ускользает от пристального взгляда международной военной организации, ничто. Но он всё равно собирает их под одной крышей, всё равно объединяет в один отдел.

Германн думает, Кей-Наука - отрасль молодая и большая. Германн считает, что Шаттердомов по берегам Тихого океана разбросано много. Германн знает, что биология никак не пересекается с математикой и наоборот. Так какого же чёрта?

В глазах Гайзлера горячечный неприязненный вызов, когда они встречаются снова. Будто он считает, что это его идея, Готтлиба, будто это он виноват в том, что договорённость никогда больше не видеться с треском сломана пополам. В глазах Германна - пустота. Он молча скользит взглядом по растрёпанным волосам, спускается на толстые очки и агрессивно выставленный вперёд подбородок, цепляется за недостаточно туго затянутый узел галстука, болтающийся где-то в районе правой ключицы, а затем за высоко подвёрнутые рукава рубашки. Достаточно всего одной секунды - он слишком хорошо знает эти цвета, эти образы, эти линии. Несмотря на очевидную их вычурность и графичность, кайдзю уже очень давно не спутать ни с чем другим. Германн поднимает глаза, и зелень в ответ буквально светится провокацией, ждёт реакции, выпада, отклика, хоть чего-нибудь. Но математик только коротко кивает маршалу, разворачивается на каблуках (насколько позволяет колено) и не роняя ни слова уходит проч.

Первый кусок смердящей плоти кайдзю прилетает ему в доску уже этим вечером.
Германн выливает отвлёкшемуся биологу за шиворот остатки кофе из его же собственной кружки и всё так же молча и холодно покидает лабораторию, а на следующий день под сдавливающий уши аккомпанемент какого-то издевательства над музыкой составляет на него первую жалобу.


В определённый момент это превращается почти в хобби.
Одним из вечеров Германн сидит в благословенной (хоть и чуть-чуть неуютной, но об этом никто не должен знать) тишине полутёмной лаборатории - Ньютон уже куда-то привычно усвистал - и напряжённо смотрит в монитор одного из своих компьютеров. Для жалоб на Гайзлера у него давно заведена отдельная папка. Он медленно прожимает на клавиатуре
Ctrl+A.
Общее количество файлов - 34, но Германн не будет Готтлибом, если не постарается довести это число хотя бы до 42. И почему-то он уверен, что Ньютон его в этом не подведёт.


Теперь Ньютон смотрит на него осуждающе, и от этого ком в горле становится только плотнее, а самому Германну всё больше и больше хочется свернуться в комок, накрыться простынью и никогда больше не вылезать. Он кажется себе снова маленьким, очень-очень маленьким, и это ощущение обжигает его со всех сторон, но он старается сохранить лицо спокойным, даже когда Ньютон недовольно мотает головой.
Германн думал, что это давно прошло, что он оставил все эти ощущения далеко позади, но вот же они, снова мелькают перед его глазами, вывернутые из его памяти и души дрифтом, словно широко зачерпнувшим экскаваторным ковшом.

Цифры, цифры, цифры.
1101110 1110101 1101101 1100010 1100101 1110010 1110011
Ф0рмулы.

C ними гораздо, гораздо проще. Они никогда не злились. Никогда не осуждали. Никогда ничего не требовали от него, кроме его пристального внимания и аккуратности. Он никогда не был перед ними ни в чём виноват...

- Тебе жаль?! - взвизгивает сидящий на его кровати Гайзлер, и Германн от страха и неожиданности почти выпрыгивает из собственного тела. Он сейчас готов услышать всё, что угодно. Какие угодно обвинения, оскорбления и прочие тычки. Тебе жаль, Германн? Ах, вот как? Этого недостаточно! Но вместо этого Ньютон чуть берёт себя в руки и понижает свой голос. Он говорит, что это круто и что для закрепления эффекта готов собрать из хлама ещё один нейромост.

- Господи, нет, - против воли роняет Германн. Да и зачем? Пусть все действующие Егери и потеряны, но запасное оборудование для дрифта, включая менее агрессивные его модификации, используемые при терапии, у них, разумеется, есть.

И всё же концепция Ньютона, желающего войти с ним в дрифт повторно, никак не уляжется у Германна в голове, поэтому он продолжает ошалело молчать, пока Гайзлер скрючивается перед ним, упирая руки в колени, и закрывает глаза. Математик не знает, сколько они так сидят, но, видимо, достаточно долго, чтобы ему до зуда в суставах захотелось протянуть руку и провести ею по спутанным и торчащим в разные стороны тёмным волосам. Но вместо этого он только задерживает дыхание, потому что коснуться Ньютона Гайзлера всё равно что коснуться Солнца - только зря обожжёшься и сгоришь. Он уже пробовал.

Все эти письма, всё ожидание, вся привязанность, граничащая с обожанием - что-то, подобного чему он не испытывал раньше никогда.
"Ты ещё и калека" горячим хлыстом по самым нервам было куда привычней, это был куда более знакомый материал. С тех пор многое изменилось.
Вот только спустя четыре года ругани, пятьдесят семь жалоб, десятки случаев разбавленного шампунем кофе и один обмазанный какой-то склизкой гадостью стул, они всё ещё вместе, последние представители Кей-Науки, остатки надежды человечества. У которых в итоге всё получилось, кстати, но он всё равно не может радоваться.

Эгоистичный ублюдок, ты хоть на минуту подумал, что было бы, если бы ты оказался неправ?! - хотел спросить Готтлиб, когда нашёл своего напарника по лаборатории в судорогах на полу. Но тогда страх и паника оказались сильнее, блокируя возмущение и позволяя чему-то вроде заботы вырваться вперёд. Потом всё вокруг завертелось, и попытка восстановить баланс привычной - слишком привычной - руганью была в клочья разорвана Пентекостом, и дальше Германн почти ничего не говорил.

В дрифте же он нашёл свой ответ. Неожиданно и нехарактерно, но Ньютон действительно об этом подумал и после стольких лет решил оставить ему после себя именно такое послание. Германн медленно выдыхает и с силой расслабляет почти протянутую руку. Если бы с эксцентричным гением что-то случилось, он и так бы сожрал себя заживо, но Гайзлер не упустил шанса добавить ему энтузиазма.

Впрочем - и это не позволяет Германну расслабиться ни на мгновение - сиюминутная безопасность и отсутствие моментальных побочных эффектов единоличного дрифта пусть даже и с куском коллективного разума целой инопланетной расы не означает, что Ньютону так уж невероятно свезло, что он вышел сухим из воды. Чем дальше в лес, тем больше Готтлиб осознаёт, что при всех знаниях его коллега слишком в общих чертах представляет себе, как работает и чем чреват дрифт. И это - тоже его вина. Недоучил. Недосмотрел. Не убедился.

Когда Ньютон оживает и заговаривает снова, он отворачивается, потому что глаза жжёт так, будто в них сыпанули песка. Потому что он не понимает этого упрямства, потому что в ответ на эти заявления ему хочется рассмеяться Гайзлеру в лицо и ядовито бросить, что нихрена, нихрена подобного, Ньютон. Ты бы так не говорил, если бы действительно был у меня в голове. Германн поднимает на коллегу чуть ошарашенный взгляд, будто только что понял что-то - ему действительно кажется. Призрачный дрифт, эхо того круговорота, в котором их относительно недавно вращало, не более того. Фантомные ощущения и это туманное "ты в моей голове" - что это вообще значит? Что видел у него в голове Гайзлер, да и видел ли он вообще хоть что-нибудь? Как он сам мог так ошибиться и предположить, что...

Если пытаться быть объективным и смотреть со стороны, то он видит, в чём ошибка. Германн слишком сосредоточен на себе, его буквально зациклило на воспоминании о той записи, на звучании голоса Ньютона, на выборе слов и момента, на его приоритетах и лёгком, едва ли не отрезвляющем уколе страха в самом конце. Он не знает уже, чей это страх - его или Ньютона, или, может, вообще их обоих.

- Чувак, да твоё эго размером с Луну! - восклицает биолог во время очередного спора, когда у обоих на самом деле заканчиваются относящиеся к первоначальной теме аргументы.

- Приходится компенсировать, чтобы соперничать с вашим, доктор Гайзлер, - легко и не задумываясь парирует математик.

Наверное, в этом всё дело. Поэтому всё между ними происходит именно так - просто непреодолимая сила столкнулась с неподвижным объектом, и, может быть, даже, как в "Горце", когда шторм наконец пройдёт, должен остаться только один.


- Мы с тобой дрифт-совместимы, и ты с этим ничего не поделаешь.

Это декларация войны или предложение перемирия? Это ещё один упрёк или простая констатация факта, который не нуждается в повторении, потому что они оба живы и всё ещё в состоянии двигаться, мыслить и говорить? Потому что мир вдруг передумал кончаться и даже никуда не исчез после остановки Часов. Это условие или определение?

Германн Готтлиб никогда не был хорош в сложных эмоциях, а межличностные отношения были для него куда большей тайной, чем ткань бытия. Он долго-долго смотрит в зелёные глаза Ньютона, прежде чем наконец выпутаться из простыни и попытаться встать. Руки слушаются плохо и сначала он с шумом роняет трость и чертыхается. С трудом поднимает её, подцепив длинными пальцами, и наконец, тяжело оперевшись, поднимает себя с кровати и делает несколько пробных шагов, особенно сильно хромая и на каждом снова и снова вспоминая те далёкие слова.

Старый рефлекс гонит его к окну, но в отличии от всех больниц, где он "гостил" раньше, в медотсеке Шаттердома окон нет. Когда Германн наконец вспоминает это, он останавливается, но не оборачивается к Гайзлеру, продолжая смотреть куда-то перед собой.

- Ты так говоришь, - всё же произносит он, - как будто теперь это имеет значение.

Отредактировано Hermann Gottlieb (17.04.18 18:45)

+2

6

Без очков мир вокруг расплывается цветастыми пятнами разной степени интенсивности, но Ньютон не спешит надевать их обратно. Ему кажется, что сейчас он слишком перегружен ощущениями – всего слишкомслишкомслишком – и потому помутившееся зрение это сейчас именно то, что нужно. Хотя бы ненадолго.
Однако Готтлиба он видит отчего-то удивительно четко.

Ему кажется, что его мозг вот-вот взорвется от переизбытка информации. Когда Ньютон открывает глаза, ему далеко не сразу удается сфокусироваться – реальность все еще пестрит какими-то совершенно невозможными цветами, в которых слишком много болезненно голубых оттенков. Они режут глаз и едва ли не вспарывают сетчатку.
Первым после такой встряски откалибровывается звук – и Гайзлер слышит голос Германна.
Он не помнит, слышал ли вообще раньше в его голосе подобные интонации. Ньютон инстинктивно цепляется за пиджак Готтлиба, цепляется, как утопающий за соломинку – потому что боится провалиться в эту бездну снова.

Что ты наделал, Ньютон? – рефреном звучит в его голове.

Что ты наделал, Ньютон?

Он бы и рад ответить, но ему кажется, что его вот-вот вырвет.
Зрение все такое же мутное, картинка расфокусированна – но это лишь из-за того, что на нем нет очков. Однако Готтлиба он видит отчего-то удивительно четко.
Он не помнит, видит ли раньше на его лице подобное выражение.
Страх.

Германн кое-как усаживает его в свое кресло и сует в руки стакан с водой – половину Ньютон расплескивает на свои колени, потому что его все еще трясет.

Он пока еще не осознает, но это выражение неподдельного страха на лице Готтлиба навечно отпечатается у него в самой подкорке.


Какая-то его часть, возможно, думала, что после дрифта станет легче. Станет понятнее, немного более определенно – хотя бы между ними с Германном.
Но нет, легче не стало (возможно, пока?). Как и не стало легче после остановки часов – они все словно бы натолкнулись на неизвестность, вломились в нее с разбегу и так и замерли на самом краю, не понимая, что делать дальше. Однако сейчас об этом совершенно не думается – не хочется.

Германн не раз спрашивал у Гайзлера о его татуировках – бога ради, Ньютон, почему именно кайдзю? Спрашивал так часто, что в какой-то момент этот вопрос перешел в разряд риторических, на который Ньютон отзывался невнятным фырканьем – однако он все равно ни разу так и не ответил на этот вопрос конкретно и прямо.
Зачем ты набиваешь на свое тело то, что принесло людям столько боли? – словно бы из раза в раз звучало за одним и тем же вопросом Германна. Звучало невысказанным, но отчетливо чувствовавшимся недоумением.

Но фишка в том, что эти татуировки тоже должны были приносить боль – совершенно так же, как и те, что (кто?) вдохновил на них. Должны были быть напоминанием, в буквальном смысле высеченным на коже. Олицетворение боли, обращенное в физическую форму – в буквальном и фигуральном смысле.
В какой-то момент кайдзю стали его жизнью. Они принесли немало боли, но вместе с этим их изучение давало Ньютону чистейшее удовольствие от научных исследований и открытий – почти как в детстве, когда впервые, шаг за шагом постигаешь окружающий мир, именно так Гайзлер порой с головой зарывался в изучение этих существ, пришедших откуда-то из другой вселенной. И именно поэтому он и набил их себе – чтобы всегда помнить не только о том, что кайдзю ему дали, но и о том, что безвозвратно отобрали. Отобрали у всех них – в той или иной степени.

Ему казалось, что Германн это понимает – несомненно, должен понимать.
Но, так или иначе, им же нужно о чем-то спорить, разве не так? А татуировки Ньюта всегда являлись постоянным пунктом в списке тем для очередной словесной перепалки.

Гайзлер пытается понять, чем являются для него кайдзю сейчас – после всего того, что произошло; после того, как ему два раза удалось практически в прямом смысле оседлать их мозги.
После того, как он столкнулся с ними лицом к лицу.
После того, как они сами пошерудили у него в голове – не остались ли они там?

Ньютону отчаянно хочется думать, что нет – что этот едва различимый шепот где-то на границе сознания это всего лишь отголоски головной боли.
И ему так же отчаянно не хочется думать, что во второй раз он посмел подвергнуть опасности не только себя, но и Германна. И не только потому, что их обоих могло убить током от нестабильного нейромоста еще до.
Тогда, после первого дрифта, кайдзю искали его. А что, если теперь они будут пытаться найти их обоих, даже несмотря на то, что разлом удалось закрыть?
Это работает в обе стороны – и Ньютон как будто бы снова слышит голос Ганнибала Чау.

Они смотрят друг на друга так долго, что Гайзлеру кажется, будто они негласно начали очередной раунды гляделок. Однако Германн отводит глаза первым, а затем, шурша простынями, не без труда, но все-таки встает с кровати.
А Ньютон думает о том, что Готтлиб слишком Готтлиб даже сейчас – однако этот факт лишь заставляет его тихо фыркнуть себе под нос. Хотя бы тут ничего не изменилось – и это осознание отзывается внутри каким-то неожиданно уютным теплом.

А затем Германн вдруг демонстрирует талант вызывать одной-единственной фразой непреодолимый приступ фрустрации – а во всей этой не слишком-то уж приятной атмосфере медотсека эффект усиливается в десятки раз.
И Ньютон не может сдержать тяжелого вздоха, попутно думая о том, за что ему досталась эта королева драмы.

– А ты говоришь так, как будто мир рассыпался на кусочки и у нас нет и не предвидится никакого будущего, – ворчливо передразнивает его Гайзлер, все-таки нацепляя обратно очки и тоже вставая с кровати – необдуманно резко, что в первые пару секунд вызывает хоровод разноцветных точек перед глазами. – И вообще, какого черта ты встал? Давай ложись обратно, Германн. Если тебе что-то нужно, я тебе принесу – я пока что все еще в состоянии.

Он обходит кровать, подходя к Готтлибу, и рефлекторно касается пальцами его локтя, готовый в любой момент поймать Германна и удержать, если нога вдруг подведет его.
– Конечно же, это имеет значение, – добавляет Ньютон чуть тише спустя пару секунд, поднимая взгляд на профиль Германна. – Это же дрифт, чувак… Пусть и технически нас было трое, но это всего лишь малозначительная деталь.

+2

7

Когда речь заходит о Егерях, термин "тяжёлое машинное оборудование" приобретает десятки дополнительных значений. С особым ударением на тяжёлое.

Одна из причин, по которым Германн души в них не чает, это ни с чем не сравнимое и совершенно непередаваемое ощущение единения десятков, сотен, тысяч людей, некогда разделённых примитивными распрями, а сейчас вынужденными работать вместе для достижения общей цели. Все государства, согласие между которыми когда-то казалось утопией, все слои общества, все сферы деятельности. Весь мир смотрит на них широко открытыми и полными надежды глазами, весь мир поддерживает программу Егерь, весь мир... И точно так же внутри каждого Шаттердома, первого места в мире, где по-настоящему и в таком смысле, как никогда раньше, важен каждый человек.

Егерь - это не просто груда металла. Егерь - это не просто механизм. Егерь - не только его пилоты. Каждый Егерь - это огромный, сложнейший организм, равного которому... Ну, вы поняли смысл. Всё, что окружает Германна каждый день, начиная с пришествия Тресспассера, новое, прежде невиданное, неиспытываемое и когда-то даже невообразимое. Он не просто живёт в эпоху чудес, пусть и ужасающих, грозящих уничтожит сам его мир невыносимым весом своей чудесности, он часть их и даже творец некоторых.

И он никогда не перестаёт им быть.
Академия или нет, но некоторые обязанности, возложенные на него не только искусственно - положением отца и фамилией - но и самой природой - в части способностей и интеллекта - не снимаются с него никогда. На девятой неделе его присутствия на Кодьяке в анкориджский Шаттердом поступает Егерь, требующий настройки и калибровки под новых пилотов. Руководство даже не думает дважды, прежде чем затребовать присутствия только что закончившего первый семестр обучения Германна Готтлиба для проведения работ.

Германн чувствует себя неуютно и странно, но его вера в идею, вера в Егерей и ТОК перевешивает личные амбиции и неудобства. Она остаётся с ним, даже когда нестабильная связь между новыми рейнджерами рвётся, даже когда визг сирены закладывает ему уши, а его рабочая станция погружается в кроваво красный свет от одновременно забивших тревогу всех систем. И не оставляет его даже когда сыплющиеся со всех сторон искры слепят ему глаза, а рука вышедшего из-под контроля Егеря пробивает смотровое стекло.

Германн думает о ней, когда приходит в себя на третьи сутки в отдельной палате, обмотанный проводами и трубками, под мерный гул систем жизнеобеспечения. Думает, когда ему говорят, что ему повезло (и им тоже повезло, потому что сотрясение не слишком сильное, и его бесценный разум в порядке), что он ещё легко отделался - всего в инциденте пострадали десять человек, трое погибших. Он знает, что Егери - штука невероятно дорогая, просто каждый в итоге платит свою цену, и денежный эквивалент в данном случае наименьшее зло. Если так посмотреть, то в каком-то смысле ноги - тоже.

Его сажают в инвалидное кресло и, разумеется, исключают из Академии, потому что, по мнению врачей, он уже вряд ли когда-нибудь сможет нормально ходить. Германн Готтлиб впервые в жизни показывает кому-то средний палец.

Не сразу и не без труда, но он выбрался из кресла, и, минуя двойные костыли, превратил палец в трость.



Он не знает, что заставляет его отдёрнуть руку - само по себе прикосновение Гайзлера и всё, что он мог иметь им в виду или то, что он действительно имел в виду предшествующей фразой.

- Если мне что-то понадобится, я в состоянии принести себе это сам! - автоматически огрызается Германн, отшатываясь от биолога. Никогда, н и к о г д а ему не нужна была чья-либо помощь и тем более помощь Ньютона Гайзлера. - И нечего отправлять меня в кровать, это не я вырубился в командном пункте, я сюда пришёл на своих двоих! - Место укола в шее вдруг отдаётся резкой болью и математик морщится, непроизвольно потирая его свободной рукой. - Практически...

Собственные слова заставляют его наконец задуматься о том, что за всей этой ерундой он-то сам так и не спросил Ньютона, как тот себя чувствует. С другой стороны то, как Гайзлер преспокойно скачет себе по палате в одном белье, говорит само за себя. Вечно с него как с гуся вода, по крайне мере пока. И, кстати... Германн вдруг физически ощущает, насколько он раздет. Насколько они оба раздеты - впервые за все годы, проведённые вместе, он видит биолога без брюк, и сам оказывается перед ним без защиты многочисленных слоёв своей привычной одежды.

Сначала все его инстинкты буквально кричат ему на ухо от желания прикрыться - да хотя бы замотаться в простыню - и рявкнуть на Гайзлера, чтобы он сделал то же самое. Но уже через секунду приходит неловкое понимание того, насколько они этого не замечают, насколько это не имеет никакого значения - они точно так же легко скользнули в привычную пикировку, будто действительно ничего не изменилось, будто это - самый естественный способ их существования, и он останется таким, даже если мир будет рассыпаться вокруг них на куски. Хотя, постойте... именно так ведь и было.

Германн открывает было рот, чтобы что-то сказать, но Ньютон, чтоб ему хорошо было, успевает вставить реплику первым.

- Малозначительная деталь? - медленно и почти по слогам повторяет математик, как будто неуверенный в том, что он правильно всё расслышал. Он поворачивает голову и с каким-то невероятно глупым выражением смотрит на Гайзлера. - Малозначительная деталь. Ты вообще как представляешь себе работу дрифта? Это не просто двухсторонняя магистраль, по которой туда-обратно носятся все частички твоей личности и личности второго участника - от воспоминаний до эмоций, от фантазий до страхов, от мечтаний до.. - он не находит удовлетворяющего его слова и вместо него неопределённо дёргает в воздухе рукой. - Мало того, что ты выворачиваешь себя наизнанку, соглашаясь - это важно, потому что дрифт не может быть насильственным, он просто не сработает - на невероятный по своей силе и ни с чем не сравнимый в природе симбиоз, ты меняешься, Ньютон. Нейронное рукопожатие проходится по всему твоему мозгу, - то ли увлёкшись, то ли просто для придания большего веса своим словам, Германн вдруг касается указательным пальцем лба коллеги, - и переписывает его, перераспределяя расположение миелиновых оболочек. Это.. это как перепрошить систему, полностью перепрограммировать её под дальнейшую связь с другим разумом.

Замолкнув на мгновение - чтобы перевести дух или дать только что сказанному возможность осесть в голове (или, что более вероятно, вокруг головы) Ньютона, или чтобы ещё раз подумать о том, что он собирается дальше сказать. Но какой-то внутренний то ли инстинкт, то ли как раз его отсутствие заставляет его всё-таки поднять взгляд с чуть сощуренных внимательных глаз Гайзлера на его невозможные волосы и лёгким движением слегка не столько поправить, сколько просто коснуться их.

- И я не знаю, что ужасает меня больше, - продолжает он куда более тихим и блёклым голосом, опустив от внезапно накатившей усталости плечи, - то, что ты использовал эту технологию фактически для допроса - одному Богу известно, какие идеи это может заложить в головы наших военных, если кто-то узнает. Или то, что ты связал свой разум с этими... этими... - Германн снова не находит в себе ни сил, ни возможности подобрать правильную характеристику. Ему страшно и больно, и больно не только физически, и не только из-за всего того, что успели наворотить в мире кайдзю, поэтому он даже не продолжает, лишь закрыв глаза и мотнув головой. - Отачи знала, где тебя искать. Во всём многомиллионном городе она знала, в каком убежище находишься именно ты. Ты сам сказал, это даже не телепатия - у них коллективный разум, ты ведь понимаешь, что это значит? Твоя "малозначительная деталь" это огромный кусок кода, вшитый теперь в твою подкорку, это настройки подключения. Ты теперь часть этого разума, - Готтлиб наконец открывает глаза, то ли по привычке стараясь звучать более драматично, то ли наоборот. - И возможно я тоже. Если, несмотря на все твои ухищрения и вопиюще низкое качество аппаратуры, всё прошло, как должно было, боюсь.. Боюсь, мы теперь рой.

Отредактировано Hermann Gottlieb (19.04.18 01:21)

+2

8

И когда Германн вдруг отвечает ему в своей привычной манере – резко, остро и колко, все и сразу, чтобы жизнь медом не казалась – Гайзлер думает, что, возможно, изначально он немного недооценил состояние коллеги. И пускай ему невероятно хочется почти искренне оскорбиться из-за такой реакции на его проявление заботы (между прочим!), Ньютон все же рад, что Германн в некоторой степени, но относительно неплохо себя чувствует
И в этот же момент Гайзлер чувствует укол боли где-то в районе шеи, и он рефлекторно дергает плечом и чуть морщится – практически одновременно с Германном.

Ощущать чужую боль на каком-то фантомном уровне это что-то до ужаса странное.
Ньютон не знает, будет ли так всегда, но втайне надеется, что да – и на мгновение в голове загорается идея провести небольшой эксперимент и намеренно удариться ногой хотя бы вон, о ближайшую тумбочку, пожертвовав для науки свой собственный мизинец. И все для того, чтобы узнать, почувствует ли Германн или нет.

Но что-либо поделать с этой мыслью Ньютон не может – потому что ее тут же как будто бы смывает потоком других мыслей. Но мыслей уже не его собственных.
Германн думает слишком громко – Гайзлер ощущает это так, как если бы его вдруг резко оглушило звуками из включенного мегафона. И о чем же так громко думает доктор Готтлиб, наверняка, спросите вы?
О том, что они стоят друг перед другом практически в чем мать родила.
Гайзлер не знает, что ему сделать – закатить глаза или же рассмеяться в голос, потому что подобное в равной степени не к месту и настолько же забавно. Попутно Ньютон успевает подумать, что за все то время, что они разговаривают – а это уже вообще-то минут десять, наверное – он еще ни разу не пошутил над модным прикидом Германна.

Но в один миг становится совершенно не до этого – потому что Готтлиб вдруг обращает на него нечитаемый взгляд и сразу же начинает говорить, и в его голосе звучат эти особые и ни с чем не сравнимые менторские нотки, которые Гайзлер в любое другое время обязательно бы начал передразнивать. Но не сейчас.
Потому что Германн рассказывает о специфике дрифта, в какой-то момент касаясь пальцами его лба, и Ньютону кажется, что он тонет.

Вся проблема Ньютона Гайзлера в том, что он ни с кем не может войти в дрифт.
Кажется, что он катастрофически ни с кем не совместим.
Наверное, именно так и есть.

Ему с самого начала говорили, что такой исход наиболее вероятен – и лучше бы ему сразу забросить свои мечты о том, чтобы когда-нибудь стать пилотом Егеря, и не тешить себя бессмысленными надеждами.
Но Ньютон бы не был Гайзлером, если бы не попытался.

А потом, после нескольких неудачных попыток синхронизироваться на тренировочном оборудовании, Ньютон в очередной раз убеждается –

он нестабилен.
И все предварительные психологические тесты лишь подтверждали это – однако Гайзлер оказался достаточно упрямым/наглым/изворотливым (подчеркните то, что вам нам нравится больше) для того, чтобы вступить в ряды рейнджеров.
Но он все равно оказался недостаточно нормальным для всего этого.

Он что-то между – достаточно адекватный для того, чтобы не считаться конченым психопатом, но не вполне стабильный, чтобы успешно войти в дрифт хоть с кем-либо. Его слишком хаотичного сознания порой бывает чересчур даже для самого Ньютона – что уж тут говорить про других людей.
Эти самые люди смотрят на него так, словно бы он, как минимум, сбежал из дурдома.

Пограничный.
Как и то, что, кажется, навечно будет отпечатано на нем клеймом. Перманентное состояние подвешенности и неопределенности, которая порой до тошноты удушающа.
Такому, как он, не место среди рейнджеров – куда ему до пилотов.

Не очень-то и хотелось, думает Ньютон, уверенный в том, что он совершенно точно станет частью всего этого.
Пускай даже с несколько иного ракурса.


Германн говорит до тошноты очевидные вещи – однако до этого момента сам Ньют пока что старался об этом не думать. Потому что подозревал, насколько серьезными могут быть последствия у всего этого.

Первый дрифт был делом принципа. Второй – жизненно важной необходимостью.
Первый уже был на редкость рискованной затеей – и неизвестно, что теперь стоит ожидать после второго, даже несмотря на то, что кайдзю вроде как отступили.

Вроде как.

Ньютон чувствует, как его легкие словно бы затапливает паникой – и от этого вдруг разом становится труднее дышать. Германн касается пальцами его волос в каком-то до невероятия неожиданном, совершенно не свойственном ему жесте – и Ньют не осознает, как подается навстречу его ладони.
Он пытается сделать вдох, но получается как-то рвано – больше похожее на беззвучный всхлип.

Ты ведь понимаешь, что это значит?

Черт возьми, да.

И он уже практически может представить, как его запирают в подвале научного центра где-нибудь на краю мира. Запирают, потому что он дрифтовал с кайдзю целых два раза – и теперь его мозг стал натуральным прибежищем для этих чудовищ.
А это значит, что просто так отпустить Ньютона Гайзлера не могут – потому что если вдруг так случится, что кайдзю решат напасть снова, они с большой долью вероятности попытаются это сделать через него.
Потому что Германн сильный – он не даст кому попало оккупировать свой мозг, пусть даже этот кто-то и чудовища из другой вселенной.

Ньютон боится, что у него не получится.
Потому что именно таким он и был с самого детства – не-ста-биль-ный.
Потому что даже сейчас он слышит этот отдаленный и невнятный гулкий шепот где-то у себя в подкорке...

Вот поэтому ему и не хотелось пока что об этом всем думать.

Гайзлеру отчаянно хочется уткнуться лбом в плечо Германна – пусть даже если тот сразу же отпрянет от него или же даже заедет своей тростью по голове. Ему сейчас смертельно нужно чуть больше физического, чтобы не так цепляться за эти мысли и за этот чертов шепот, который все никак не хочет затихать.
И он ничего не может поделать с этим порывом – и пускай Готтлиб делает, что хочет.

Ньютон чувствует, как напрягается Германн – однако тот не отскакивает в сторону, что уже в какой-то степени обнадеживает.
Он зажмуривается так, что перед глазами начинают расцветать разноцветные мушки, и невольно цепляется за локоть Готтлиба.
В этот раз он не отдергивает руку.
И Гайзлер вспоминает недавние слова Германна о нейронном рукопожатии и думает о том, что теперь они по-настоящему повязаны. В прямом и переносном смысле, на всех возможных уровнях.

– Но мы ведь не дадим им повторить все по новой, ведь так? – глухо произносит Ньютон в плечо Германна прежде, чем отстраниться и поднять на того взгляд, а затем, фыркнув, добавляет: – И если уж мы теперь в одной системе с этими приятелями, то, наверняка, будем знать, если вдруг они захотят притащиться к нам снова.

+2

9

Ну и кто теперь королева драмы? - почти сплёвывает в своей привычной манере математик, но настроение у него на самом деле не то. Сейчас он понимает, так ясно, как никогда прежде, что все их ссоры и споры это тоже своего рода защитный механизм. И этот невероятный, непрошибаемый порой идиотизм Ньютона в том числе, просто он выбрасывает всю опасность и возможные последствия за скобки, прочь за пределы восприятия, начисто вычёркивает из своих уравнений, когда как Германн - наоборот. Упрямо и занудно цепляется за каждое и тащит обратно, не оставляя своей дотошностью ни малейшего шанса неуместному оптимизму.

Поступок Ньютона при всей его необдуманности и наплевательстве на возможную отдачу в конечном итоге обеспечил успешное выполнение миссии. Не нырни он с головой в чужеродный, агрессивно настроенный океан вместо разума, маршал Пентекост с Чаком бы феноменально облажались, запустив отскочившую бы потом от Разлома боеголовку в самих себя. Пуф! - ни Егерей, ни ни пилотов, ни малейшего проблеска надежды. В течение полутора недель (плюс-минус) планету бы просто затоптали.

Был ли у них выбор? Был, но они оба - и доктор Готтлиб, и доктор Гайзлер - сделали его очень много лет назад.

Ньютон упирается лбом ему в плечо и до боли (обязательно останутся синяки, тут без вариантов) стискивает локоть, а сердце Германна пропускает пару ударов. Голова гудит и кружится, и он сейчас не в состоянии определить, чьё именно это ощущение и чем вызвано.

- Я не.. - начинает было он, но почти сразу останавливается.

Дрифт, вопреки широко распространённому заблуждению, не даёт ответы на все межличностные вопросы. Дрифт-совместимость не означает, что в обычной жизни, вне общего пространства, где общение и взаимодействие осуществляется на каком-то совершенно ином уровне с ошеломляющими скоростями, людям будет друг с другом легко. Для понимания этого простого факта даже ходить далеко не надо и глубоко вчитываться в литературу - тоже. Достаточно было понаблюдать за Хансенами.

Страйкер Эврика был одним из самых эффективных Егерей в бою, но стоило Хансенам покинуть кокпит, как понимание между ними рассеивалось подобно миражу. Здоровых отношений между отцом и сыном в обычной жизни, вне боя, как будто бы никогда не существовало в принципе, и этот факт не единожды ставил Германна в тупик, когда он отвлекался. Но потом вспоминал, что люди куда сложнее Егерей, чей код он знает на зубок и видит порой перед глазами, когда ложится спать.


И вот теперь они с Ньютоном.
Дрифт-совместимость 99.35%, а в жизни всё равно чёрти-что.
Они оба слишком упрямы, оба слишком привыкли прятаться за выставленной далеко вперёд многослойной сложнейшей бронёй: Германн за цифрами и отвратительным характером, Ньютон - за своими татуировками и нарочито вызывающим поведением. Лучшая защита это всегда нападение, ведь так? Самая идиотская тактика из всех.

Их обоих в жизни потаскало, обоих ранили - это же теперь так очевидно, что хоть смейся, хоть плачь. Оба отвергнуты обществом, оба отдали жизни науке, и ТОК, и Егерям - пусть Гайзлер сколько угодно набивает на себе мультяшные облики этих монстров, но ведь именно он всё это время с зубодробительной дотошностью выискивал их слабые места. И вот теперь они - всё, что есть друг у друга. Только признаться в этом самим себе, принять этот факт и действовать в соответствии с ним всё равно слишком сложно. Да Германн, может быть, и рад бы расслабиться, но и Ньютон тоже однажды отверг его.

Тем не менее все эти вопросы, что они обсуждают, весь этот страх - его собственный и тот, что плещется в глазах Гайзлера неподдельной паникой, страх новый, сменивший тот пассивный ужас перед возможным уничтожением, поселившийся в них одиннадцать лет назад, - подбрасывают ему жуткие картины возможных перспектив. Так что когда биолог отстраняется, он оглядывается по сторонам, а потом, чуть помедлив и приняв, очевидно, для себя какое-то совершенно дикое (абсолютно не свойственное, как и прикосновение до этого) решение, целится и отточенным движением отбрасывает трость на ближайшую пустующую койку. А потом с тяжёлым вздохом притягивает к себе Гайзлера и крепко обнимает обеими руками, прижимаясь носом к его виску. Бога ради, кто-то должен. Герман уже совершал прыжок веры, разделив с Ньютоном нейронную нагрузку, но, видимо, этого раза оказалось недостаточно. И крутящееся всё это время у него в голове на повторе послание с обвинением постоянно напоминает ему о том, что, возможно, всего будет недостаточно всегда.

- Не знаю, -  так и не отстраняясь всё-таки отвечает он. - Как можно оценить наши с тобой шансы против древней злобной цивилизации полунасекомых, живущих единым организмом и выращивающих на редкость изощрённое биологическое оружие?

Вопрос кажется риторическим. Прямо здесь и сейчас Германн даже примерно не знает, какие тут могли бы быть применимы формулы. Что взять за основу? Куда подставлять переменные? Где именно их брать и чем измерять? Он только знает, что на протяжении всего путешествия, до самых последних секунд перед расплавлением ядерных топливных элементов реактора Бродяги, все его оставшиеся сенсоры были активны и передавали сигнал. Объём полученной ими новой информации (судя только по тому, что он видел краем глаза на мониторах Тендо, когда они с замиранием сердца следили за спасательной капсулой Райли) просто колоссален, и его ещё только придётся интерпретировать.

- И не говори ерунды, - Германн вдруг слышит собственный голос будто со стороны. - Я не дам им закрыть тебя ни в каком подвале, потому что, чёрт возьми, кто будет нас закрывать? Все специалисты в данной области либо погибли, либо слишком давно покинули корабль и на настоящий момент я крайне сомневаюсь в их компетенции. Чтобы вы знали, доктор Гайзлер, мы с вами теперь и есть Кей-Наука, так что закрыть себя в подвале нам пришлось бы самим... - он вдруг замолкает, не закончив мысль, и едва-едва отстраняется, чтобы заглянуть Ньютону в его симметрично налитые кровью глаза, а потом произносит уже менее уверенно и гораздо тише. - Вот только ты не говорил этого вслух, да?

Отредактировано Hermann Gottlieb (19.04.18 10:54)

+2

10

Ньютон вдруг разом чувствует себя невероятно уставшим – вообще, удивительно, как после всего пережитого они вообще способны удерживать вертикальное положение и не валиться с ног. Но Гайзлер понимает, что просто смирно лежать он сейчас точно не в состоянии – потому что его в буквальном смысле разрывает на части от всего и сразу. И все это, смешанное с практически физически ощутимой усталостью, создает какой-то совершенно невозможный коктейль.
Первые несколько секунд Германн молчит – и Ньютон просто рассматривает его лицо, замечая на нем отпечатки все той же усталости.

И попутно он вдруг понимает – ему все еще до конца не верится в то, что они это сделали.
И под «этим» Ньютон подразумевает отнюдь не спасение мира, а дрифт. Какая-то его часть все еще в шоке от того, что все прошло удачно – без каких-либо сбоев и форс-мажоров.
А другая его часть думает о том, что иначе просто не могло быть. И пусть в обычной жизни нельзя найти людей более непохожих и несочетающихся друг с другом – в дрифте все измеряется совершенно иными категориями. Между ними – совместимость на куда более высоком уровне, пусть и пока полностью принять эту мысль получается с трудом.

Готтлиб вдруг оглядывается по сторонам – и Ньютон сам рефлекторно тоже начинает озираться, не совсем понимая, что тот ищет и ищет ли вообще. А после трость оказывается отброшена куда-то в сторону – и Германн делает нечто совершенно невозможное. Его мысли проносятся так быстро, что Гайзлер не успевает ухватиться ни за одну из них.
А потом происходит это.

Ньютон чувствует, как сердце словно бы проваливается куда-то вниз, а затем начинает биться очень-очень быстро. Или это бьется сердце Германна? Потому что тот стискивает его с объятиях так сильно, что становится сложным понять, чье сердцебиение он сейчас чувствует.
Гайзлер медлит всего секунду – а затем обнимает в ответ так же крепко, принимая на себя весь вес Германна, потому что тот сейчас без своей привычной опоры.
Ньютон вдруг понимает, что готов делать это снова и снова. Он сможет удержать их двоих – по крайней мере, очень-очень сильно постарается.

Голос Готтлиба звучит непривычно тихо и непривычно близко – и Ньют утыкается носом в его плечо, зажмуриваясь и вслушиваясь в эти интонации.
Кажется, с самого знакомства они впервые находятся настолько близко относительно друг друга – как будто бы живое воплощение их переплетенных между собой нейронов.
Как два полушария мозга.

Когда лаборатория вдруг оказывается разделена разграничительной полосой, Ньютон решает, что негласная холодная война объявлена теперь официально.
Никаких внутренностей кайдзю на моей стороне! – практически сразу же заявляет Германн, а Гайзлер думает о том, что какая-то там полоса скотча уж точно не сможет его остановить. Просто теперь он знает наверняка, как именно разбрасывать утилизированные кусочки кайдзю, чтобы уж гарантированно вывести Готтлиба из себя.
А музыка не становится тише – потому что вообще-то колонка на моей половине лаборатории, чувак, все честно, окей?

До поры до времени им удается поддерживать все строго на своих половинах, чтобы ни в коем случае не пересекаться друг с другом (исключение составляют лишь внутренности кайдзю, очевидно). Однако в какой-то момент они сами начинают относиться к этому разделению не так серьезно.
Потому что жертв становится слишком много, информация для изучения приобретает все большую спутанность и хаотичность – и становится совсем не до этого.

А ссоры из-за пересечения импровизированной границы становятся частью какого-то ритуала – и Ньютон вдруг понимает, что начинает скучать, если Германн слишком долго не ворчит по этому поводу.
Хорошо, что у него всегда есть наготове кишочки кайдзю, которые можно в любой момент пустить в ход.


В какой-то момент кажется, что голос Германна звучит не откуда-то со стороны, а прямо в его собственной голове. Звучит размеренно и тихо, но с теми же неповторимыми интонациями Готтлиба, которые невозможно спутать ни с какими другими.
Я не дам им закрыть тебя ни в каком подвале, говорит Германн уверенно и твердо, и Гайзлеру действительно хочется верить, что даже если перед ними замаячит подобная перспектива, Готтлиб ни за что не позволит этому произойти.
И Ньютон фыркает в ответ на это очередное Доктор Гайзлер – только вот сейчас оно звучит совершенно иначе.

А потом Ньютон в буквальном смысле физически чувствует, как напрягается Германн – и Гайзлер в панике вдруг думает о том, что он даже еще ничего не ответил, чтобы вдруг испортить всю атмосферу.
Но как раз в этом все и дело.

Вот только ты не говорил этого вслух, да?

И с несколько секунд Ньютон ошалело смотрит на Германна, вдруг запоздало понимая, что все эти параноидальные страхи действительно пронеслись только у него в голове, потому что вытащить их наружу и сказать все вслух он бы так и не решился.
Но Германн все равно про это узнал.

Гайзлер, все так же вытаращив глаза, медленно мотает головой – хоть и в своем нынешнем состоянии он бы не слишком рассчитывал на свой речевой аппарат, но пока что Ньютон вполне себе в состоянии определить, что именно он говорил вслух.
Следом приходит осознание – и Гайзлер, просияв, хватает Германна за плечи, едва ли не начиная трясти.

– А я о чем говорил! Мы теперь в головах друг у друга, чувак! Уж не знаю, надолго или нет – на самом деле, не хотелось бы, чтобы это оказалось временным побочным эффектом. В любом случае, нужно будет проследить за динамикой, – на одном дыхании выпаливает Ньютон, а затем, широко улыбнувшись, сам обнимает Германна, едва ли не отрывая того от пола. – Ну что, дрифт-совместимы на все двести процентов, а? – отстранившись, добавляет Гайзлер и, поддерживая одной рукой Готтлиба, поднимает вверх свободную ладонь, выжидающе глядя на Германна.

C’mon Herms, don’t ruin the moment and gimmie high five – you can do it, I believe in you.

+2

11

В следующий раз он оказывается в анкориджском Шаттердоме в 2020-м.
Канада зимой - место особенно отвратительное, и пусть Февраль там, как правило, куда милосерднее января, резко негативная смена погоды впивается в Германна своими острыми когтями, моментально проникая меж костей. Нога начинает ныть почти моментально, и его и без того отсутствующее настроение портится ещё сильней.

Его привезли для того, чтобы дать окончательное заключение по недавно сильно повреждённому в бою Егерю, ему суют какие-то бумаги - отчёты, рапорты, графики. Германн уверен, что Бродягу ещё можно вернуть в строй, пусть это и потребует дополнительных сил и времени, но конструкция Mark III и конкретно этой модели - одна из самых надёжных. Третье Поколение для него так и остаётся золотой серединой, не лишённой своих сложностей и негативных сторон, но вместе с тем сохраняющей некий баланс безопасности и технологий. Вот с пилотами всё гораздо сложней.

- Это неприемлемо, - коротко говорит Ларс, поджимая губы и резким движением отодвигая лежащую перед ним на столе папку подальше.
- Бродяга - надёжный экземпляр, - нарочито спокойно проговаривает Германн, обеими руками взявшись за рукоять своей трости. - Сейчас конец февраля, значит, из Академии недавно выпустились новые пилоты, мы можем подготовить Егеря под них в ближайшие месяца полтора-два.
- Ты меня не расслышал? - Готтлиб-старший поднимает на него холодные серые подобно канадскому небу глаза.
- Мы не можем просто списать его, и оставить Анкоридж без защиты, - математик старается звучать так же спокойно, но с нажимом. Если Ларс что-то и понимает в своей жизни, так это рациональное объяснение и максимально деловой подход.
- Мы и не оставим, - его собеседник делает особое ударение на первое слово, затем встаёт из-за стола и поправляет не нуждающийся в этом пиджак. - Проект Стены Жизни стартует здесь через три недели, как раз когда окончательно вывезут весь твой хлам.
Германн вздрагивает, как от удара, но он уже давно не в том возрасте, и Готтлиб-старший давно был вынужден отказаться от части привычных методов воспитания.
- Программа Егерь всё больше и больше дискредитирует себя, как и само руководство ТОК, - сухо добавляет Ларс. - У этой вопиюще ненадёжной и детской идеи всё меньше и меньше соратников, доктор Готтлиб. Может, не сегодня, но однажды ООН откажется от неё окончательно. Я бы рекомендовал Вам следовать веяниям перемен и искать себе более подходящее применение.
Он делает пару шагов к двери, явно закончив разговор и намереваясь уйти, но Германн вдруг вскакивает со своего места, чуть не опрокинув собственный стул.
- Более подходящее? - ядовито передразнивает он, позволяя наконец всему возмущению, боли и разочарованию просочиться в свой голос. - Вы хотите отправить всех Егерей в Залив Забвения, а дальше что? Они не перестанут приходить, отец, а ты предлагаешь спрятаться за своей стенкой, а за ней по миру будут толпами ходить новые и новые кайдзю? Это даже не утопия и не безумие, это идиотизм!
На мгновение в глазах доктора Ларса Готтлиба сверкает знакомый огонь, но он лишь одаривает сына презрительным взглядом и молча покидает кабинет.

Бродяга достигнет Залива только в 2021-м.


Германн никогда не позволял себе даже задумываться об этом раньше, но кожа под татуировками Ньютона ощущается совершенно необычно. Поначалу она кажется суховатой и шершавой, но пальцы быстро адаптируются и это впечатление пропадает, сменяясь непривычным покалыванием в месте их соприкосновения, медленно поднимающимся к затылку. Это их первый столь близкий и полный контакт, и математик вдруг понимает, что чувствовать под пальцами кожу Гайзлера ему нравится ничуть не меньше, чем меловую пыль.

Он тяжело сглатывает, потому что в дополнение к так и не исчезнувшему кому к горлу подступает пока что ещё лёгкая паника. Может, конечно, дело всего лишь в дрифте - в разы увеличивающаяся необходимость быть рядом с дрифт-партнёром была чуть ли не самым первым зафиксированным побочным эффектов и с тех пор так и осталась самым распространённым. В каком-то смысле и самым лёгким и безопасным, если не переходила в крайнюю степень потребности, а потом и манию. Но подобный крайний случай проявления во всей истории программы был зафиксирован всего один. В основном её удавалось либо купировать, либо она со временем рассеивалась сама по себе.

Вернувшись в Лиму, он обнаруживает лабораторию полупустой.
Танг-цзе и Марина уже уехали, оставив ему на прощание только короткие уведомления на служебной почте, и он даже не знает, что с ними стало. Виктор и Хельмут с Лилианой пакуют только свои личные вещи, бросая позади все записи: они решили вообще отказаться от науки. Тихоокеанский Оборонительный Корпус ещё не потерпел своё окончательное поражение, но многие, почувствовавшие дуновение того самого ветра перемен, реагируют соответственно слабой человеческой натуре - поддаются страху и убегают, сдаются и переворачиваются на спину, задирая лапки вверх. И всё, что может сделать Германн, это просто стоять в стороне и смотреть, сжимая в кулак и разжимая затем единственную свободную руку.

- Куда это все собираются? - слышит он из-за спины до зубной боли знакомый голос Гайзлера и закрывает глаза, потому что у него совершеннейшим образом нет на это сил.

- Двигаются дальше, - не оборачиваясь поначалу, тихо отзывается наконец Германн. - Бегут, словно крысы, с вроде как тонущего корабля в сторону нового флагмана или более спокойной жизни. Праздник окончен...
"..Мы проиграли" он не договаривает, потому что не готов к этому ни морально, ни фактически, и не уверен, что когда-нибудь сможет заставить себя опустить руки по-настоящему. За все годы в составе научного отдела ТОК он прошёл через разные степени страха и ответственности, разные уровни чувства вины и отчаяния, но всё равно не сдался, потому что - давайте смотреть на проблему здраво - альтернативы Егерям у них попросту нет.

Затягивающаяся тишина за его спиной слишком говорящая, потому что в обычное время доктор Гайзлер не затыкается так надолго никогда. У Германна начинает кружиться голова, а сверху волнами накатывает приступ тошноты - что если...? С огромным трудом он находит в себе силы заставить себя обернуться, но так ничего больше и не говорит - только в глазах у него написано "Ну, давай, вали со всеми тоже, чего же ты ждёшь?"

- Пффф, какой бред, - выдавливает наконец Ньютон вместе с какой-то идиотской, куда более нервной, чем обычно, улыбкой. Корчит неодобрительную рожу, а потом как ни в чём не бывало шагает на свою сторону лаборатории и нарочито показательно натягивает латексные перчатки и напяливает налобный фонарь. - Чего ты там встал, как вкопанный? Уже решил все свои дурацкие уравнения?


Ньютон обнимает его в ответ так, что Германн почти ожидает услышать хруст собственных позвонков и окончательно забыть про прямохождение. Но биолог оказывается в достаточной степени аккуратным и ко всему прочему перетягивает на себя обязанности по поддержанию его равновесия, которые обычно принимает на себя трость.

Весь вес не надо. Достаточно 63,5%, я пока что ещё в состоянии относительно самостоятельно стоять.

После небольшого ступора Гайзлер хватает его за плечи и математик инстинктивно скукоживается под этим напором. Единственное, с чем он сейчас действительно согласен, это с необходимостью следить. Да, этот феномен надо исследовать внимательнее, чтобы хотя бы понять, что именно в состоянии считать из его разума Ньютон и наоборот. Почему это происходит и при каких условиях? Он явно не улавливает все сигналы, иначе как-то отреагировал бы на всё ещё пульсирующие в его сознания те самые слова. Или?..

А потом биолог поднимает ладонь вверх, заставляя Готтлиба сморщиться, как будто он только что съел целый лимон.

C’mon Herms... - звучит у него в голове болезненно чётко, и оттого ощущение неловкости становится почти невыносимым. Он застревает где-то посередине между возмущённым "Не называй меня так!", смущённым непониманием, чего именно от него хочет биолог (он уже один раз так облажался со всеми этими жестами - аккурат перед дрифтом с богомерзким кайдзю) и зудящим желанием поправить эти несоответствующие реальности 200%.

Но ведь у них действительно всё получилось - никто не провалился в воспоминания, не отправился в погоню за белым кроликом и не завяз в потоке, утягивая за собой второго в бесконечную петлю. А ведь их на месте было только двое, и в случае непредвиденной ситуации некому было даже их отключить.

Возможно... это и есть эти самые 200%, о которых говорит Ньютон - отсутствие сомнений и малейших вопросов относительно того, совместимы они или нет, смогут ли они войти в дрифт и выбраться из него невредимыми, готовность отказаться от привычного: может, Ньютону и нечего было скрывать, нечего стыдиться, нечего удерживать так близко к коже, что иногда сводило от боли суставы, а Германн выстраивал вокруг себя слой за слоем несокрушимую оборону всю жизнь. И всё же каждый из них пошёл туда за своим ответом, а нашёл по ту сторону далеко не только их. И вся их совместимость на самом деле другого характера и лежит на совершенно ином уровне.

Ну и подумаешь, что точная аппаратура (собранная, впрочем, из подручных материалов и остатков предыдущих) показывала на мониторе совсем другие цифры, пусть 200% в данном случае вообще нонсенс, но... сегодня и конкретно для них - всё может быть. Хотя бы в этот раз.

..don’t ruin the moment...
Момент.. момент... У них момент?! Но, кажется, он уже испортил его своей нерешительностью, медлительностью и глубоко засевшими стеснительностью и одиночеством. Он никогда в жизни никому не давал "пять", не хлопал дружески по руке, не пожимал руку каким-то особым образом - у него никогда и ни с кем было такого уровня привязанности, чтобы туда закралась подобная фамильярность. Все отношения с Германном Готтлибом всегда носили строго официальный и профессиональный характер или не носили никакой вообще. И он научился не обращать на это внимание, отвергая и изгоняя из своей жизни, со временем вырабатывая острую неприязнь, такую глубокую и застаревшую, что теперь она практически парализует его всего. Это даже хуже, чем несколькими часами (хотя, кажется, что времени прошло гораздо больше) ранее возле туши недоношенного кайдзю, потому что на этот раз с ним нет того адреналина, толкающего вперёд страха и пьянящего ощущения новизны.

Но раз уж он уже всё равно всё испортил, раз Ньютон всё равно теперь у него в голове - он даже уже знает, где именно - в том самом, почти ощутимым несмотря на отсутствие в мозгу нервных окончаний участке, 39-м поле Бродмана (как же это иронично, если бы Ньютон только знал) - то рано или поздно он всё равно прочитает. И пусть в нём говорит дрифт и все возможные и, наверное, даже невозможные его побочные явления, но он ломает собственный паралич и наклоняется вперёд, чтобы вместо шлепка по ладони коротко и невесомо поцеловать доктора Ньютона Гайзлера с шестью учёными степенями в уголок губ.

Отредактировано Hermann Gottlieb (20.04.18 15:33)

+2

12

Музыка для Ньютона – это не просто блажь и возможность лишний раз выбесить Германна.
Тишина угнетает намного сильнее, чем что-либо, и Гайзлер совершенно не в состоянии сосредоточиться. Как будто бы во время работы его мыслям нужен какой-то аккомпанемент, чтобы те лились более или менее выверенным и структурированным потоком. А иначе ему начинает казаться, что его голова вот-вот взорвется от перегрузки.

Но в какой-то момент Ньютон перестает ставить одни только ревущие композиции, заставляющие Германн недовольно морщиться где-то там на своей половине лаборатории (он прибегает к этому только в исключительных моментах). Все чаще Гайзлер ставит какой-нибудь ненавязчивый джаз-фанк, который играет себе где-то там на фоне, одновременно не особо мешая и в то же самое время помогая сосредоточиться. Либо же Ньютон включает что-нибудь из старого доброго классического рок-н-ролла, не отличающееся слишком уж громыхающими моментами.

Он не знает точно, когда именно все начало меняться. Возможно, в тот момент, когда почти вся их старая команда ученых решила покинуть весь этот «бесперспективный» проект и заняться чем-то более «полезным» и «действительно нужным». Ньютон считал их самыми настоящими предателями. Сам же Гайзлер не собирался покидать свой пост ни при каких обстоятельствах – отчасти потому, что не хотел доставлять Готтлибу такое удовольствие, но все-таки по большей части потому, что не намеревался бросать все и опускать руки. Особенно, когда на одной из них как раз поселился свеженабитый Найфхэд, который все еще неистово чесался под повязкой.
Возможно, все начало постепенно меняться именно тогда – когда они поняли, что теперь останутся один на один, и с этим уже ничего не поделать.

Их лабораторию все еще разделяет эта чертова разграничительная полоса ядовито-желтой изоленты, но теперь, казалось, Германн не особо против того, если что-то из оборудования Ньютона пересекает священную границу. Разве что, только иногда возмущается вслух – но это, наверное, чтобы Гайзлер не расслаблялся.
Да и как бы они жили без бытовых (или же все-таки рабочих?) скандалов, ну правда.


Германн ожидаемо мешкается, глядя на Гайзлера и на его поднятую ладонь с выражением полнейшего недоумения и смущения на лице – и Ньютон понимает, что это зрелище почти заставляет его смеяться (однако он все еще изо всех сил сдерживается) и умиляться.
Германн не дает ему пять – и в тот момент, когда Ньют уже хочет просто похлопать того по плечу, дабы не затягивать этот момент еще сильнее, Готтлиб делает нечто невероятное.
Настолько неожиданное, что Гайзлер даже не успевает проследить этот порыв по несущимся во все стороны мыслям – настолько хаотично те двигаются (Германна или его собственные?).
Но он их разберет потом, а пока…

Германн Готтлиб целует его.
Германн мать его Готтлиб целует его в самый уголок губ, целует настолько аккуратно и нежно, что Гайзлер на долю секунды задумывается о том, что его в принципе никто и никогда не целовал так.
На долю секунды – потому что адекватно мыслить сейчас он явно не в состоянии.
Все внутри едва ли не кричит – снаружи же Ньютон замирает и задерживает дыхание, кажется, на целую вечность. Он чувствует, как вся кровь разом приливает к щекам – Гайзлер не помнит, когда в последний раз ощущал что-то подобное. Это невероятно осторожное и деликатно прикосновение едва ли можно назвать полноценным поцелуем, но оно внезапно сносит крышу едва ли не сильнее.

С несколько секунд Ньютон молча и не мигая смотрит на Германна. Смотрит почти заворожено, словно боясь лишний раз пошевелиться, словно это все может оказаться каким-то миражом.
А затем, коснувшись ладонью щеки Готтлиба, притягивает того обратно – чтобы уже поцеловать в губы; чтобы закрепить эффект и отпечатать это на подкорке.

Они, наверное, ведут себя сейчас совсем не как серьезные ученые, за плечами у которых по несколько докторских степеней, а как какие-то подростки – рационализм внутри едва ли не кричит об этом, но то, скорее всего, влияние Германна в его голове, потому что у Ньютона такого никогда не водилось, сколько он себя помнит.
В конце концов, кому какое дело, вот реально?
Так или иначе, у них у обоих так и не было времени, чтобы побыть самыми что ни на есть обычными подростками…

Гайзлер уже давно понял, что по большей части окружающим людям абсолютно все равно – каждый из них слишком зациклен на самом себе, а те, кто имеют привычку придираться по мелочам, всегда найдут лишний повод, живи ты на все триста процентов согласно установленным общественным рамкам.
К черту эти рамки.
И совершенно не важно, сколько у самого Гайзлера этих самых докторских – он может заполучить все на свете, но все равно останется тем, кем является сейчас, ни больше, ни меньше. Если бы только Германн знал, что одну из них (ту, что по механической инженерии), Ньютон решил заполучить по большей части лишь из-за того, чтобы впечатлить девчонку – но с ней у него не срослось еще раньше…
Оу, черт. По крайней мере, Гайзлер надеется, что не думал об этом слишком громко.

Ньютон отстраняется спустя… на самом деле, он понятия не имеет, сколько точно прошло времени. Да и разве это имеет сейчас хоть какое-то значение?

Это все ощущается чертовски странно.
И в то же самое время невероятно правильнои пусть даже это все побочные эффекты дрифта, Германн, но оно же не рассеется с наступлением утра, ведь так?
Ведь так?

– Почему мы не делали этого раньше? – вполголоса произносит Ньютон, делая попутно глубокий вдох и едва ли не захлебываясь воздухом.
Но этот вопрос скорее чисто риторический. Да он, в принципе, и сам знает ответ.

На самом деле – им банально было не до этого. Потому что мир то и дело грозил разойтись по швам и рассыпаться на мелкие кусочки. Потому что они оба были слишком заняты своей работой и этими скандалами друг с другом, которые в какой-то момент стали неотъемлемой частью их совместной рутины.
Однако безо всего этого не было бы того, что происходит сейчас.

Но я все же научу тебя давать пять, Германн.

Отредактировано Newton Geiszler (21.04.18 01:00)

+2

13

Германн жалеет о своём поступке почти сразу. И с каждым следующим ударом сердца, что гулко отдаётся у него в ушах, пока Гайзлер лупится на него совершенно ошалелыми глазами (хотя, ещё минуту назад он не думал, что тот может удивиться ещё сильнее), это ощущение только растёт. С0жал3ни3 рождается у него где-то в центре груди и расцветает в нём огромными буквами, разворачиваясь, подобно спирали.

Наконец Ньютон оживает и притягивает его обратно, уже для настоящего поцелуя, который ни с чем не спутать и ни подо что не замаскировать. Казалось бы - вот оно, то, к чему они шли последние одиннадцать лет, спотыкаясь по дороге и отвлекаясь на более существенные, более насущные вещи, что сопровождали их всё это время. Казалось бы, это то самое, настоящий приз, который ждал их по достижении невероятнейшей цели - спасения мира - как бы клишировано это ни звучало и ни выглядело. Вселенная дала им два вторых шанса: первый, когда снова свела вместе волевой рукой подписавшего приказ маршала Пентекоста, второй - когда Ньютону удалось пережить тот отчаянный дрифт с куском мозга из лаборатории.

Так ему казалось, казалось в первые секунды, пока его не захлестнуло волной чужих мыслей и рассуждений, воспоминаний, ощущений и чувств. Как будто ещё один дрифт, снова и снова, и снова, и опять. Что-то, чего он предпочитал не знать, что-то, о чём не хотел думать, случайно забытое и специально изгнанное из собственной памяти, всё вновь здесь, свежее, как никогда прежде. Германн понимает, что задыхается, но не от поцелуя и не от головокружения, не от чувства эйфории от того, что это наконец-то произошло, а в бесполезной попытке вернуть себе душевное равновесие, хладнокровие, собранность. Как же он облажался...

- Доктор Готтлиб? Я пришёл за корреспонденцией.

Новый ассистент, кажется, его звали Уильям Пэрри, стоял в дверях его барака, прижимая к груди на треть заполненную коробку с почтовыми знаками ТОК. В военные времена почта работала ещё менее надёжно, чем до K-DAY, поэтому даже частную корреспонденцию сотрудники старались посылать через специальные каналы, зарезервированные под Корпус. Во избежание злоупотребления, правда, накладывались определённые ограничения, и это было как раз одно из них.

- Сегодня четверг, - напомнил Уильям, когда Германн поднял на него слегка сконфуженный взгляд. - По понедельникам и четвергам я собираю письма и прочие отправления, что накапливаются в нашей лаборатории, чтобы..

- Да, я... - математик вздохнул, вспоминая не только действующий протокол, но и их уговор с мистером Пэрри о том, что его письма для доктора Гайзлера он будет забирать у него лично, а не дожидаться, пока Германн бросит оное в ящик вместе со всеми. Присев на высокий стул возле засыпанной бумагами конторки, он постучал по ней ручкой, как будто о чём-то размышляя. - В этот раз без меня, Уильям, спасибо.

- Я думаю, в ближайшее время в этом не будет никакой необходимости, - добавил он резко, когда парень понимающе кивнул и уже было развернулся, собираясь уходить. Полуобернувшись к начальнику лаборатории, он чуть помедлил, а потом снова коротко кивнул и скрылся за углом.

Германн плотно сжал губы и, отбросив ручку в сторону, нехарактерно зло смял сразу несколько исписанных листов, лежавших под его рукой. А потом сильнее пнул торчащую из-под кровати полную конвертов и сложенных листков обувную коробку, отправляя её глубже к стене, подальше от глаз.

Говорят, долой с них и вон из сердца, но с момента их катастрофической встречи прошёл уже почти месяц, а от компульсивного желания писать Ньютону каждый раз, когда новая идея пришла в голову или кто-то в лаборатории ляпнул про кайдзю очередную чушь, он пока так и не избавился. И его мусорное ведро в который раз полно измятых черновиков.


Почему мы не делали этого раньше?

- Потому что мне "полтинник", - вопрос, наверняка, был риторическим, но Германн слышит свой голос, глухой и безжизненный, раньше, чем оказывается в состоянии прикусить язык. - И я калека, очевидно.

Он опускает глаза и выпутывается из рук Гайзлера - это оказывается несложно, потому что его пальчики почти не сопротивляются, а все мышцы словно бы превратились в желе, и тонкие длинные пальцы математика легко расцепляют их ослабшую хватку. Момент прошёл, чем бы он на самом деле ни был. Возможно, стоило действительно ограничиться этим дурацким шлепком - меньше было бы конфуза, меньше душевных терзаний и неуместного напоминания о том, что когда-то Германн был настолько слепо влюблён в человека с таким невероятно живым разумом, свободного от границ и предрассудков, что не заметил заранее, что тот был в плену совершенно других.

Готтлиб делает шаг назад, на миг полностью теряет равновесие - он действительно в состоянии самостоятельно стоять и даже неловко и медленно передвигаться без трости, пусть и очень недолго, но обычно к этому ему надо подготовиться.

- Потому что я даже не немец? - Неловко взмахнув рукой, он возвращает себе баланс и в два с половиной квази-шага добирается до кровати, на которую отбросил до этого трость. - Потому что я могу выдавать только бессмысленные теории, а ты единственный, кто у нас занимается настоящей наукой? - Германн привычно обхватывает древко и одно только это скользящее в ладони ощущение дарует ему каплю успокоения. Это - часть его, неизменная и постоянная, не покидающая его никогда, служащая единственной действительно нужной ему опорой, а безо всего остального он сможет обойтись. - Потому что я подтолкнул тебя к безумному дрифту с кайдзю, который мог кончиться чем угодно, и потому что ты считаешь меня ответственным за свою возможную гибель?

Уперев наконечник в пол, математик тяжело облокачивается на трость. Приятно и странно, когда тебя держат; невероятно, когда у тебя свободны для любой активности обе руки, когда ты не чувствуешь себя неполноценным хотя бы мгновение, но.. За прошедшие годы он ко всему привык, в том числе к тому, чтобы держаться с гордостью, потому что это всё-таки трость, а не коляска. Так что он расправляет плечи и отставляет опору чуть в сторону, вскидывая подбородок. И не важно, что на нём не привычные десятки слоёв древней одежды, а всего лишь больничная тряпка в мелкий синий горошек с завязочками на спине. Не одежда делает человека, а манеры держаться.

- Право слово, Ньютон, причина может быть любой, учитывая то, насколько ты меня ненавидишь, - продолжает Германн, совершенно не обращая внимания на то, что от сдавливающего его голову стальным обручем напряжения у него из носа начинает идти кровь. - Правильный вопрос, которым надо задаваться, это почему мы сделали это теперь?

+1

14

А потом Ньютон думает о том, что Германн совершенно зря беспокоился о том, что он испортил момент.
Потому что сам он успел все испортить еще очень давно. За всю свою жизнь Гайзлер вообще весьма и весьма преуспел по этой части – тут уж сложно спорить.

И слово «калека» возвращается ему сейчас ответной пощечиной спустя больше семи лет – но едва ли в той же степени сильной, как тогда она ощущалась для самого Германна.
Но этого оказывается достаточно, чтобы Ньютона едва ли не парализовало на несколько мгновений – и этого оказывается достаточно для того, чтобы Готтлибу удалось выпутаться из его хватки.
Ну и куда ты намылился?! – запоздало успевает подумать Гайзлер, когда Германн почти теряет равновесие – но тот оказывается в достаточной степени упрямой заразой, чтобы самолично добраться до своей трости.

И Ньютон как будто бы сам чувствует, как теряет равновесие – хоть и в физическом смысле он устойчиво стоит на своих двоих.
Но проваливаться снова и снова в свои-чужие воспоминания это почти то же самое, что погружаться под воду, без всякого доступа к кислороду. В ушах гулко шумит, однако голос Германна все равно звучит отчетливо.

Твою ж мать, я был уверен, что убрал диктофон куда подальше, – думает Гайзлер, а затем едва ли не вздрагивает, когда наконечник германновой трости чеканит по полу, почти резонируя эхом от стен. И Ньютон поднимает взгляд на Готтлиба, запоздало осознавая, что все это время он смотрел себе под ноги.

– Серьезно, чувак, заканчивай уже с этой темой – «бла-бла-бла, не обращайся ко мне по имени при посторонних», – заявляет Ньютон после очередного визита начальства в их лабораторию. – В чем проблема?
– А какая проблема в том, чтобы просто использовать мое ученое звание?.. – со вздохом, но пока что все еще более или менее спокойно отвечает Германн – однако договорить до конца так и не успевает.
– Да потому что ты звучишь как конченый сноб! Даже еще больше, чем обычно, если такое вообще возможно! – повысив от возмущения голос, не выдерживает Гайзлер, срывая с головы налобный фонарь и тем самым еще сильнее взлохмачивая свои волосы. – Да, ты странный парень – мы оба странные в той или иной степени – но в то же время ты и охренительно умный! И тебе совершенно незачем всюду тыкать своей ученой степенью. Просто общайся как нормальный человек, и все…

И тут уже не выдерживает Готтлиб – Ньютон слышит, как тот со скрипом отодвигает свой стул, и каждый его шаг чеканится стуком трости по полу. Гайзлер почти уверен в том, что там остаются вмятины.
– И это говорит человек, который всюду и всем тычет в нос своим поклонением кайдзю, – парирует Германн, нарочито останавливаясь прямо напротив разделительной линии и кивая на татуировки Ньютона.
– Во-первых, никому и ничему я не поклоняюсь, – хмурится тот, скрещивая руки на груди. – А, во-вторых, это хотя бы на самом деле является частью меня…
– Знаешь, что, Гайзлер… – медленно начинает Германн, и Ньютон моментально чувствует, что ничего хорошего это Гайзлер не предвещает – однако не подает виду, глядя на Готтлиба с тем же вызовом в глазах. – Может быть, ты и потратил небывалое количество сил, времени и денег, чтобы выглядеть именно так – все эти вычурные татуировки, каждая из деталей твоей одежды. Все, чтобы соответствовать тому самому образу «рок-звезды», – изобразив пальцами свободной руки скобки, продолжает Готтлиб – и с каждым словом его голос звучит все более звеняще и напряженнее. – Ты настолько тщательно поработал над своим внешним видом – и все это ради того, чтобы окружающие видели в тебе именно то, что ты хочешь им показать.
Германн… – Ньютон пытается вставить хотя бы слово, но к этому моменту Готтлиба уже, кажется, не остановить – тот вдруг делает шаг вперед, особенно громко стукнув об пол своей тростью. Кажется, что еще чуть-чуть, и из-под нее начали бы расходиться во все стороны трещины.
Но не у всех у нас есть подобная роскошь, – чеканит Германн – почти так же, как и его собственная трость по бетонному полу – а затем добавляет нарочито извиняющимся тоном. – И уж прости меня за то, что я прошу обращаться ко мне именно таким образом – потому что это именно то, как я хочу, чтобы окружающие меня воспринимали. Надеюсь, мы расставили все точки на «i».

И Ньютон вдруг понимает, что впервые в жизни не знает, что ответить – у него даже не находится сил на то, чтобы просто кивнуть. А Германн же, смерив его напоследок взглядом, резко (насколько это позволяет ему трость) разворачивается на каблуках и шагает обратно к своему столу.
Они не разговаривают до вечера.


Ньютону кажется, что между ними и сейчас все та же пресловутая разграничительная полоса, которая, тем не менее, большую часть времени не была для самого Гайзлера каким-то особым препятствием. Скорее, наоборот – он ее всячески отвергал, не воспринимая всерьез, как будто бы ее и не было вовсе, что еще больше злило Германна.
Теперь же создается такое ощущение, что эта граница перешла в разряд чего-то метафорического – но что будет перманентно и постоянно ощущаться между ними. Даже сейчас они снова стоят на примерно таком же расстоянии друг от друга.

Черта с два.

Ньютон вдруг зажмуривается, снимая очки и потирая левый глаз, потому что тот внезапно начинает едва ли не пульсировать болью – кажется, что он вот-вот лопнет ко всем чертям.
– Германн, ты серьезно? – глядя на Готтлиба одним глазом, произносит Гайзлер, пока все вокруг расплывается пятнами, и делает несколько шагов, подходя ближе. – Чувак, ты сидишь у меня в голове – и все еще утверждаешь, что я тебя ненавижу? – он уж не пытается понижать тон собственного голоса, отчего тот постепенно начинает приобретать те самые слегка истеричные нотки. Ньютон нацепляет обратно очки, все еще ощущая пульсирующую боль в левом глазу, а затем, подняв взгляд на Германна, продолжает:
– Я злился на тебя, ты меня выбешивал и выводил из себя так, как никто вообще не выводил – но это никогда, никогда не было ненавистью…

Тогда мне казалось, что у меня ни за что не получится дотянуться до твоего уровня, даже если я получу шестнадцать докторских. Потому что этого в любом случае будет недостаточно. Никогда и ни для кого этого не было достаточно – даже для моих родных, насколько бы выше своей головы я ни прыгал.

Ньютон вдруг останавливается, делая судорожный глубокий вдох – и понимает, что сейчас, что бы он ни сказал, все его оправдания будут звучать вторично и неправдоподобно.
Однако все равно продолжает говорить. Потому что молчать не может.
– И я все время жалел о том, что тогда назвал тебя… ну, этим словом, – мотнув головой, добавляет Гайзлер, не желая произносить это вслух. – Черт возьми, да ты так взбираешься по своей лестнице, что даже язык не повернется тебя так назвать!

А тогда я был просто конченым придурком – и злился не столько на тебя, сколько на самого себя.

– И, кстати говоря, про предрассудки совершенно точно сказано. То есть, подумано… Короче, не важно, ты понял, – вздохнув, произносит Ньютон, потерев лоб, а затем взлохматив и так торчащие во все стороны волосы, прежде чем взглянуть на Германна. – Но с тех пор многое изменилось. И, даже несмотря на то, что я когда-либо говорил, я все равно продолжал тобой восхищаться. Всегда. Черт, я все твои письма до сих пор таскаю за собой в коробке из-под кроссовок! А когда ты захотел дрифтовать со мной, я просто… Да я чуть не помер прямо там! Потому что кто вообще захочет дрифтовать с чокнутым, даже если другого выбора нет?

Но, видимо, это то, что зовется дрифт-совместимость.
По всем фронтам.

Отредактировано Newton Geiszler (23.04.18 01:25)

+1

15

- Нигде я у тебя не сижу, Ньютон, прекрати нести чушь, - раздражённо бросает в ответ математик, не заботясь, правда, сильно о том, услышит его коллега или нет. Скорее - судя тому, как тот завёлся и не прекращает тараторить - очень даже нет.

Пару раз на протяжении этой тирады он закатывает глаза, пару раз меняет позу, но это нервное - дело вовсе не в том, что голова начинает болеть сильнее и ей не без садистского удовольствия вторит нога, нет - и один раз недоумённо морщится прежде чем остановиться на выражении подчёркнутой нейтральности на лице. Подобный способ общения так глубоко въелся им под кожу, что кажется до неприличия естественным и успокаивающим. Это - их особая личная норма, скатиться в которую сейчас, когда всё перевернулось с ног на голову, когда в голове, стоит только закрыть глаза, снова закручиваются вихри дрифта (Это твоё убогое оборудование виновато, не иначе. Молись всем своим хреновым рок звёздам, чтобы это было всего лишь оборудование), когда война выиграна и вся основа их существования, весь смысл жизни резко испарились, почти облегчение. Так мир кажется чуточку понятнее, в их маленьком обособленном пузыре из ругани и взаимных претензий, хоть это и ранит ни чуть не меньше, чем обычно, хоть и хочется на самом деле совершенно другого. Но привычки, судя по всему, в них гораздо сильней.

Эмоции в Гайзлере всегда были сильными и временами били из него таким напором, что нужно было прятаться за что-нибудь, чтобы не пострадать. Сейчас же они буквально расходятся от него вполне ощутимыми волнами, накрывая Германна раз за разом и практически заставляя пошатнуться. Или дело не только в эмоциях? Он наконец разбирает во всей этой какофонии тонкое щекочущее ощущение где-то на собственном лице и практически бездумно проводит по нему свободной рукой, а потом тупо пялится на окрашенные собственной кровью пальцы, пока в их общей палате отчего-то вдруг становится всё темнее.

- Ты идиот, Ньютон Гайзлер, - механическим голосом медленно проговаривает Готтлиб, прежде чем тяжело осесть на пол, так и не выпустив, впрочем, из рук трость. - Абсолютнейший, катастрофический, невыносимый идиот, - продолжает он из скрючено-сидячего положения, мотнув несколько раз головой для того чтобы отогнать норовящую сомкнуться над ним темноту. Похоже, рано им ещё заниматься разного рода акробатикой и словесными дуэлями. - К сожалению, при этом самый дорогой для меня идиот в мире. Мне достаточно и одной твоей докторской, тем более, что интеллект и его масштаб не измеряются их количеством. И откуда только в тебе столько...

Он хочет спросить, откуда в Ньютоне столько тесно переплетённых между собой комплексов, столько неуверенности, столько жажды чужого одобрения, входящих в контраст с его его страстью к провокации и противопоставлению, что он, наверное, большую часть времени сам не понимает, чего хочет - плюнуть обществу в лицо или чтобы это самое общество погладило его по голове и вручило леденец. Хочет, но не спрашивает, потому что ответы плавают на поверхности его сознания - гиперактивность, пограничное расстройство, биполярность, неполная, крайне своеобразная семья. Не то чтобы его собственная семья была более нормальной - Германн непроизвольно морщится вспоминая об отце - не то чтобы его детство было более счастливым и более полным (скорее совсем нет), но ему помогло упрямство, железная воля, отвратительный характер и прекрасные в своей бесстрастности цифры.

Германн воспринимал мир набором данных, собирал его и анализировал, раскладывая на составляющие своим острым умом. Он был прибором. Ньютон привык мир чувствовать, воспринимать через кончики своих пальцев, вдыхать полной грудью и разглядывать через свои толстые очки, вслушиваться в его звуки. Он тоже раскладывал мир на составные части, но делал это, пропуская тот через себя. Ньютон был чёрной дырой, которую Германн должен был измерить.

- Пожалуйста, прекрати проговаривать половину своих воплей, а другую заталкивать с силой мне в мозг. Это дезориентирует, - чуть тише говорит он наконец, пытаясь подобрать удобную позу для того, чтобы встать. - И у меня голова раскалывается, подозреваю, что у тебя тоже. Чтение мыслей не нормально. Ничего из этого не нормально, чёрт, - Германн с досадой выпускает из рук трость и закрывает ладонями лицо, с непривычки размазывая по нему кровь.

Это обязательно нужно наблюдать и исследовать, но исследовать придётся ему самому - им самим - потому что информация об их дрифте с кайдзю в данном случае более чем существенная, но вместе с тем и секретная ровно настолько, насколько это вообще можно вообразить. Маршал обещал ему, что она не выйдет за пределы медицинского отсека и LOCCENT, но Хансен - далеко не Пентекост и с этим придётся как-то жить и работать. Как вообще так может быть, что со спасением мира вместо облегчения на них вдруг свалилась такая гора проблем?

- Там где-то была кнопка вызова медсестры, - бубнит математик сквозь всё ещё прижатые к лицу ладони. - Если всё это не удастся угомонить, нам нужно болеутоляющее. - Оттерев в меру сил со щёк кровавые разводы, он складывает руки на коленях и смотрит куда угодно, только не на Гайзлера. - Если я попрошу поднять меня с пола и сдвинуть кровати.. Что ты скажешь?

Отредактировано Hermann Gottlieb (23.04.18 14:58)

+1

16

То, как реагирует Германн, странным образом успокаивает, хоть тот и придерживается своей классической тактике «сыграть кирпичную стену на пределе всех своих актерских способностей» – но одновременно с этим заставляет Ньютона едва ли не взрываться внутри.
А когда он, наконец, растрачивает, наконец, весь ресурс своих реплик, то чувствует какое-то невероятное опустошение и слабость. Или это чувствует Германн? Или все-таки они оба?

Ощущения смешиваются в клубок, где уже практически невозможно различить, где заканчиваются чувства Ньютона и начинаются те, что принадлежат Германну.
Что Гайзлер ощущает невозможно четко, так это то, что давление в его левом глазном яблоке достигло просто каких-то небывалых масштабов, вынуждая его зажмуриться и прикрыть веки ладонями, сдвинув очки на лоб.
Голос Германна звучит очень уставшее и как-то глухо – как если бы он на самом деле забрался в голову к Ньюту. И пока на внутренней стороне век расцветают яркими красками разноцветные пятна, Гайзлер цепляется за этот голос – а, точнее, за то, что именно этот голос произносит.

Самый дорогой для меня идиот в мире.

В его воспаленном мозгу это звучит почти как признание в любви. Возможно, на их собственном языке оно означает именно это.
И Ньютон не знает, что хочет сейчас сильнее – разрыдаться или же рассмеяться в голос.

Когда он открывает глаза и возвращает очки на место, сфокусироваться удается не сразу – глаз все еще пульсирует отголосками боли, но, кажется, уже не так сильно.
В тот момент, когда Гайзлер обнаруживает Германна на полу, его накрывает какой-то совершенно невообразимой волной удушающей паники.
А затем Ньютон замечает кровь на лице Готтлиба – и на несколько мгновений его в буквальном смысле как будто сковывает по рукам и ногам ступором, не дающим сдвинуться с места, хоть и все инстинкты кричат наперебой о том, что нужно помочь ему встать на ноги.

Потому что Германн и кровь это что-то неправильное. То, что категорически не вяжется друг с другом. Ньютон понял это еще в тот момент после дрифта, когда у них обоих пошла носом кровь – но тогда они были слишком заняты спасением человечества, у Гайзлера не было особо времени, чтобы обдумать это как следует.
И сейчас это понимание словно бы накатывает снова.

Потому что из них двоих это Ньютон тот, кто вечно ходит в каких-то ссадинах и царапинах; тот, чья рубашка всегда в пятнах от физиологических жидкостей внеземного происхождения.
Германн – это всегда безукоризненный внешний вид, пусть и пятидесятилетней давности. И то, что он сейчас вот в таком состоянии –

это все твоя вина, Ньютон.

Гайзлер не знает, кому принадлежит этот голос, который сейчас шепчет в его голове – не хочет, не хочет знать. На секунду у него возникает болезненное желание заткнуть ладонями уши – только это совершенно точно не поможет.
Но Ньютон понимает, что не согласиться с этим голосом не может. Возможно, косвенно, но он все же виноват, что все произошло именно так, пусть и в итоге все обернулось самым что ни на есть благополучным концом и спасением всего мира.
Или же все-таки он не виноват? А этот голос просто хочет сбить его с толку.

Германн что-то говорит – совсем тихо, почти неслышно. Смысл его слов доходит до Ньютона уже постфактум, когда он, наконец, возвращает себе способность двигаться. В пару секунд он оказывается возле Готтлиба, опускаясь, чтобы сначала поднять его трость, сунув ту себе подмышку (сейчас он не рискнет расшвыриваться ей так же, как то совсем недавно провернул Германн – Гайзлер не очень уверен в своих метательных способностях), а затем поднимает и самого Германна, удерживая того свободной рукой за талию.
– Я скажу – я думал, ты никогда не попросишь, – чуть запоздало отвечает Ньютон на вопрос, а потом следом же понимает, насколько тот, наверное, по-дурацки и неуместно звучит сейчас во всей этой атмосфере и обстановке. И это осознание вызывает глупый тихий смешок, пока он помогает Германну устроиться на кровати. Трость Ньютон аккуратно устраивает возле тумбочки – а после, не сдержав какого-то порыва, касается лба Готтлиба убирая в сторону чуть влажные прядки волос.

Спасибо. И прости меня.

И Гайзлер сам не понимает, за что конкретно благодарит и просит прощения.
Наверное, за все и сразу.

– Германн, ты думаешь, во всем этом действительно есть что-то… из ряда вон? – тихо спрашивает Ньютон, пока решает, как бы ему сподручнее подвинуть кровать. По крайней мере, так оказывается в достаточной степени легкой, чтобы ее можно было перетащить одному. – Я имею в виду… Разве, например, те же Мако и Райли – да и любые дрифт-партнеры – не имеют способность слышать друг друга в своей голове? Или это выходит за рамки привычных побочных эффектов?
На последних фразах Гайзлеру приходится чуть повысить голос, потому что кровать хоть и подается с легкостью, но при этом громко скрежещет по полу.

– И нет, чувак, валить все на мое оборудование, которое я, между прочим, собрал вот этими вот руками, – подвинув, наконец, кровать, добавляет Ньютон, наглядно демонстрируя Германну эти самые руки, – не надо! А пока вызовем нам доставку болеутоляющего.

+1

17

Готтлиб только фыркает в ответ на это - между прочим, для него попросить о помощи, тем более такого характера, тем более своего Немезиду и по совместительству партнёра по лаборатории - огромный шаг. А переступить через собственную гордость человеку с фамилией Готтлиб практически смерти подобно. Это последняя опция и, пожалуй, наивысшее выражение расположения и доверия: позволить увидеть и - что ещё хуже - почувствовать себя слабым. До этого момента он, наверное, позволял себя так таскать только медбратьям в анкориджском госпитале и физиотерапевту. Но тогда у него не было выбора, по-настоящему не было других вариантов, кроме как иногда вверять себя в чужие руки, чтобы потом - и он лелеял эту мысль подобно самому дорогу сокровищу - всё же встать на ноги и больше никогда не нуждаться ни в чьей помощи.

И вот теперь из всех людей Ньютон чтоб ему Гайзлер, человек, подаривший ему надежду, человек, умудрившийся за пару слов, за четыре минуты тридцать семь секунд сделать ему больнее, чем отец за всю жизнь до и после этого, человек, так невообразимо на него непохожий, но чья жизнь так тесно сплелась с его собственной, что теперь они не могут даже разобрать, где заканчивается один и начинается другой. И, Германн неожиданно для себя осознаёт это сейчас, когда Ньютон осторожно, почти бережно обхватывает его за талию и не торопясь поднимает таки с пола, так было даже до дрифта, до объединения их разумов через сознание кайдзю. Просто в немного меньшей степени.

Математик молча разглядывает коллегу - и друга - пока тот с точно так же плотно сжатыми губами и сосредоточенно-хмурым лицом помогает ему забраться на кровать с минимальными потерями. Молчание для Ньютона совершенно нехарактерное состояние, и оно немного настораживает, лишает Германна даже самого призрачного ощущения гармонии. Он понимает - несмотря на эту связь, явную, яркую, буквально вибрирующую между ними прямо в воздухе - протяни руку и, кажется, сможешь даже её потрогать - придётся долго и упорно работать, чтобы она.. Чтобы она что? Окрепла? Настроилась? Стала хоть немного более привычной? Или всё-таки развеялась, погасла, перестала мешать их обычным способам коммуникации? Не от неё ли сейчас у них обоих так болит голова и поднимается давление?

С непривычки ли или от некорректного использования: в конце концов сама по себе концепция роевого разума строится на совершенно иных основах, на отсутствии индивидуальности. Весь рой - единый живой организм. У кайдзю, по сути своей, нет собственной воли, они лишь часть роя, часть огромной машины, движимые вложенными в них приказами. Но вместе с тем эти биологические боевые машины были в состоянии не просто сражаться адекватно обстоятельствам, но и применять куда более продвинутые тактики, которые с годами привели к тому, что Егерей в боях уничтожалось всё больше и больше. Это напрямую приводит Готтлиба к совершенно неутешительным выводам, но он старается пока не забегать настолько далеко. Это - ему хочется верить - вопросы более дальние, вопросы, которые он может отложить пока в сторону, чтобы заняться теми, что сейчас в непосредственной близости (и он не столько имеет в виду Ньюта, хотя..)

Он не привык к контакту, не привык к заботе, не привык к ним вообще и тем более не привык к ним, исходящим от Ньютона, но всё кажется слишком нереальным и потому часть привычным паттернов поведения отказывает. Когда Ньютон протягивает к нему руку и касается лба, Германн почти дёргается. Всем телом ощущая сильнейший импульс отклониться, отодвинуться, как можно сильнее дистанцироваться от протянутой руки, но он удерживает себя, лишь едва-едва вздрогнув и закрыв глаза. Это не потому что ему неприятно, а скорее.. как раз наоборот.

Германн Готтлиб не биолог и клинический психиатр, не нейробиолог даже, но он математик и он физик, и, как ни странно, он программист, работающий на таком странном стыке специальностей, который возможен только в отчаянные времена. Технологии типа дрифта и в последствии нейромоста не были возможны, не упади Человечество на самую грань вымирания. Он абсолютно уверен - это и только это обстоятельство придало всей науке в целом и каждой её специальности столь колоссальный импульс для скачка вперёд. У него на глазах почти каждый день совершались открытия, большие и малые, невероятно крупные и почти незаметные, но дополняющие общую картину наилучшим образом. Важна была каждая песчинка, каждая деталь.

Они собирали Егерей ценой проб и ошибок, Германн по крупицам писал код, сжигая нервные клетки и проливая чужую кровь. Он никогда не простит себе капитана Адама Кейси, но его трагическая смерть, к сожалению, была неизбежна - именно так скажет ему через несколько лет его модель априорной оценки результатов, именно это будут говорить ему коллеги и до кучи здравый смысл. Они все были пионерами в чём-то новом, доселе непостижимом, в этом опасном и буквально сносящем крышу слиянии дисциплин. В таких условиях обойтись без жертв было настолько маловероятно, что он даже не озаботился выразить это в цифрах, запнувшись на пятнадцатом знаке.

Германн до сих пор помнит свой страх. Помнит покалывающее кожу ощущение адреналина. Помнит вес ответственности на собственных плечах. Помнит, как тряслись его мечущиеся над клавиатурой пальцы. Как просыпался с кодом, отпечатавшимся у него на щеке, потому что он так и уснул - над бумагами. Помнит каждое мгновение, каждый символ, каждое движение, каждый звук.

На мгновение, пока Ньютон в реальном мире таки решается сдвинуть их кровати, даже не поинтересовавшись, почему или зачем, он задумывается, не так ли он чувствовал себя каждый раз, когда видел свежие образцы тканей? Когда ему привезли живой кусочек мозга? Когда он впервые смог разобрать во всей этой мешанине и по кусочку вывести их ДНК? Наверное, биолог испытывал все эти эмоции постоянно, Германн же не мог слишком долго такое переносить.

Потому что ещё он помнит панику и слепой ужас.
Боль. Отчаяние. Досаду.
Неподъёмный груз вины, свалившийся на плечи и потянувший вниз. Взгляд отца и похороны.
Он помнит, что цена его ошибки это десятки и сотни человеческих жизней - когда он перестал активно программировать Егерей, лишь изредка консультируя основное направление и выпуская особо сложные патчи под индивидуальные нужды каждой машины, он сосредоточился на прогнозирующей модели. Все его цифры, все уравнения, все его доски, все те самые "идиотские эфемерные теории", все они были направлены на попытку предугадать, когда именно появится следующая тварь и куда она направится. Каждые несколько месяцев глаза всего Корпуса обращались к некоему доктору Германну Готтлибу, который недрогнувшей рукой протягивал очередному маршалу отчёты со своими выкладками, а потом подолгу лежал, заперевшись в своём бараке, и в полной тишине смотрел в потолок.

- Я лучше буду винить твоё оборудование, которое вот этими самыми руками ты собрал практически из натурального мусора, как какой-нибудь падальщик, - чуть ворчливо отбивает подачу Германн, - чем влияние умирающего инопланетного коллективного разума.

Он ждёт, пока Гайзлер со всей силы жмакнет на кнопку вызова, как будто имея полное желание её раздавить, а потом относительно устроится на их импровизированной общей кровати. Потом вздыхает и на пару мгновений закрывает глаза, открыв их снова, он поворачивается к биологу почти всем корпусом и многозначительно берёт его за руки, глядя прямо ему в глаза.

За почти восемь лет работы Академии было подготовлено около тысячи рейнджеров, но выпущено из неё и допущено до управления Егерем меньше пятисот. Всё потому что у технологии дрифта официально остановлено пятьдесят вариаций побочных эффектов разной степени продолжительности и тяжести. Около пятнадцати различных синдромов и эффектов, большая часть из которых носила кратковременный характер и в целом поддавалась лечению.
Потеря проприоцепции, деперсонализация, дезориентация. Обычно. Некоторые пилоты переставали ощущать собственное тело, воспринимая таковым тело партнёра - они не могли двигать своей рукой или ногой, потому что их мозг был уверен в том, что их рука или их нога находится на другом конце комнаты или вообще в другом помещении. Они сходили с ума. Я не говорю о спутанном сознании, о нарушениях памяти и сна, о шизофазии и маниях, о фобиях и невероятной куче другой дряни, о которой ты, наверное, читал только учебниках по клинической психиатрии. Мы претворяли их в жизнь.

На мгновение он перестаёт думать, только лишь глядит на Ньютона, начиная медленно-медленно поглаживать тыльные стороны его ладоней большими пальцами.

Вспомни Хансенов. Вспомни Вей. Вспомни Ли Вэн, Траунов и всех остальных.
Мако и Райли не могут читать мысли друг друга, потому что такого последствия у дрифта даже у максимально совместимых пилотов нет. У нас с тобой 99.35%, это поразительное везение, но и оно здесь ни при чём. Псевдо-дрифт это остаточное явление, иллюзия общего пространства, когда рейнджеру кажется, что он считал эмоции партнёра и понимает его мысли. Но он лишь принимает свои догадки за чужие. Так и ощущения. Это фантомные мысли, фантомные боли. Но ты
, - он нервно облизывает губы, различая краем уха звук приближающихся шагов, - ты знаешь всё, что я сейчас говорю, как будто наше общее пространство не размыкалось, как будто у нас один разум на двоих.
Вот и скажи мне, доктор Гайзлер. Есть ли в этом во всём что-то из ряда вон?

Отредактировано Hermann Gottlieb (24.04.18 03:55)

+1

18

На самом деле, Ньютон не уверен в том, что болеутоляющее тут хоть как-нибудь поможет – едва ли таблетки смогут унять этот вихрь из мыслей у них в головах.
Со временем они научатся это все контролировать – Гайзлер вдруг понимает, что не хотел бы, чтобы это все было просто каким-то временным помешательством, побочным эффектом, который со временем сойдет на нет и просто растворится в воздухе.
И пускай оно сейчас и приносит некоторые неудобства в виде почти физической боли – но отрицать крутость всего этого было бы опрометчиво. Хоть в этом и есть свои подводные камни.

Задумавшись, Ньютон жмет на кнопку вызова медперсонала слишком сильно, чем того, наверное, следовало – а затем, наконец, опускается на кровать, разом ощущая усталость.
А затем он понимает, насколько же близко сейчас находится Германн – и в тот момент, когда Гайзлер поворачивается к нему, Готтлиб синхронно делает то же самое.
Это все еще ощущается непривычно, но в то же время и невероятно естественно.
Германн берет его за руки, и несколько мгновений Ньютон не может отвести взгляд от их сплетенных ладоней – а затем слышит голос Готтлиба, слышит его в своей голове – и поднимает глаза, вглядываясь в лицо Германна.

Ощущение присутствия на всех уровнях – наверное, именно так оно и чувствуется. Гайзлеру кажется, что так было всегда, потому что оно не кажется чем-то кардинально новым и непривычным.
Ньютон еще до этого всего знал, каково это – ощущать Германна на физическом уровне, даже когда отчаянно этого не хочешь. И в то же время на каком-то подсознательном уровне чувствовать острую нехватку, когда Готтлиба не бывало рядом в течение продолжительного времени.

Гайзлер до сих пор помнит те полторы недели, когда Германн был вынужден покинуть лабораторию, чтобы проводить испытания новых разработок для егерей. Когда Ньютон понял, что пусть даже на полторы недели, но лаборатория останется в его распоряжении, подумал, что помрет от счастья.
Но в итоге вся эта эйфория продолжалась от силы пару часов после отъезда Германна.

После же Ньютону стало невыносимо не хватать – этого шороха мела по доске, тихого постукивания трости по полу, клацанья клавиш. То и дело Гайзлер ловил себя за тем, что он периодически поворачивается в сторону письменного стола Германна, за которым тот обычно сидит – и не находить там никого было ужасно непривычно.
Никто не ворчал, если он вдруг пересекал священную разделительную линию, никто не шумел на него, если вдруг начинало резко пахнуть аммиаком на всю лабораторию.

Тогда Ньютон с ужасом понял, что он действительно скучает. Скучает не просто по присутствию хоть кого-нибудь еще в помещении – а именно по Германну. Он еще помнил времена, когда в лаборатории Кей-Науки было натурально не протолкнуться – и временами отсутствие Готтлиба Ньютон чувствовал едва ли не на физическом уровне.
И когда Германн, наконец, вернулся, Гайзлер на радостях пролил на его письменный стол один из каких-то особо едких реагентов – конечно же, совершенно случайно.

Теперь же, даже если Готтлиб окажется далеко, Ньютон все равно будет чувствовать его присутствие – в самой подкорке, разливающееся тихим мерным потоком.
Именно так и ощущаются мысли Германна – как что-то до безукоризненности структурированное и невероятно спокойное. Гайзлер сам начинает чувствовать, как будто бы все у него внутри расставляется по полочкам – и на мгновение он задумывается о том, как, должно быть, Германну тяжело воспринимать его собственный поток мыслей, который так и норовит временами вырваться из своих пределов и затопить все вокруг. Что уж тут говорить – иногда Ньютон натурально устает от самого себя.

У нас с тобой 99.35%.

И Ньютон почти хочет возмутиться – а почему не все 100%? И что нужно сделать, чтобы добрать оставшиеся 0.65%, раз уж 200% маловероятны?

В каком-то смысле это все напоминает медитацию – и Гайзлер бы, наверное, и правда бы уснул, если бы Германн не говорил такие невероятно важные вещи. Если так подумать, оно и до этого все лежало практически на поверхности, однако не облеченное в слова оно не вызывало такой леденящей тревоги.
А теперь Ньютон с каждым очередным словом чувствует, как к горлу начинает подступать паника. Потому что, очевидно – это все последствия наличия кайдзю как третьего реципиента в этом нейронном рукопожатии. Сомнительность оборудования, возможно, тоже сыграла какую-то свою роль, но не такую значительную – в худшем случае их просто могло шибануть разрядом тока, но каким-то чудом все же обошлось.

Невольно Ньютон чуть сильнее сжимает ладони Германна в своих – и в тот момент, когда язык Готтлиба скользит по губам, Гайзлер ловит это движение, тут же безуспешно пытаясь сделать вид, что ничего не было и он на самом деле не пялился.

Пока что я могу сказать, что в какой-то степени мы все же легко отделались. Относительно. Потому что могло быть и хуже – а сильнее, чем мы поехали крышей сейчас, мы уже вряд ли поедем.

Он тоже слышит шаги по коридору – и Гайзлеру даже становится жаль, что медперсонал оказался таким оперативным. Именно сейчас не хочется ничьего постороннего присутствия, хоть он и понимает, что закинуться тем же болеутоляющим не мешало бы.
Но, тем не менее, он не спешит отпускать ладоней Германна, даже когда их относительное уединение нарушается.

– Да, вы знаете, это так надо, – кивнув с самым серьезным видом, поясняет Ньютон в ответ на чуть удивленный, но многозначительный взгляд медсестры в сторону их с Германном сдвинутых кроватей. – Иначе мы с доктором Готтлибом будем идти на поправку не так быстро, как того хотелось бы, – добавляет он, убедившись в том, что сделал достаточно сильное ударение

+1

19

В худшем случае ты выжег бы себе все нейронные соединения в мозгу. Он просто не может остановить эту мысль. Возражать, поправлять, перечить Гайзлеру любым возможным способом это уже привычка, своего рода рефлекс, срабатывающий вне зависимости от его желания. Всё, что может Германн, это только придать ему определённую эмоциональную окраску (чаще всего - раздражение, но не сейчас). И отставить эти виноватые мысли - из нас двоих я лучше всех представлял, на что шёл.

С каждым мгновение Ньютон всё больше и польше поддаётся приступу паники, который ощущается покалыванием на его коже и учащающимся сердцебиением. Математик старается ответить ему холодным спокойствием и ответным сжатием ладоней, несмотря на уже вполне очевидное присутствие третьего человека в помещении. Он ещё не видит медсестру сам, но воспринимает её через глаза Ньютона. Это жутко ровно настолько же, насколько будоражит воображение и интерес, присущий любому учёному, столкнувшимся с доселе неизведанными материями.

Ты звучишь прямо как я, и, вынужден признать, это просто кошмарно.

Германн фыркает на внезапное использование своей учёной степени вместе с фамилией и мысленно делает себе пометку обозначить этот день в календаре, а потом закатывает глаза и устало вздыхает, оборачиваясь к их посетительнице.

- Калибровка проприоцепции, - он выразительно приподнимает их всё ещё сплетённые руки, явно не намереваясь отпускать Ньютона только потому что теперь кто-то имеет возможность наблюдать за процессом со стороны. - Стандартная постдрифтовая практика.

Сестра Чен молча вздёргивает брови, и вот тут его внимание привлекает сжатый в одной из её ладоней шприц. Шея моментально отзывается ноющей болью, а какой-то глубинный застарелый рефлекс буквально заставляет его всё же выпустить руки биолога и повернуться к женщине всем корпусом.

- Уверяю вас, в этом, - он едва заметно кивает в сторону совершенно очевидно заготовленного для него транквилизатора, - не будет необходимости.

- Доктор Готтлиб.. - спокойно начинает медсестра, явно не впечатлённая его заявлением, потому что подобных она в своей практике слышала, наверное, десятки. - У вас был приступ. Мне знакомы ваши сложности в общении с докторами медицины, но как автор почти третьей часть литературы по последствиям дрифта, вы должны меньше всего сопротивляться попыткам вам помочь.

- Соавтор, - автоматически и бесцветно поправляет Германн, поднимаясь с кровати, слегка морщась в процессе, и, разумеется, подтягивая для лучшей балансировки трость. - И именно как соавтор я знаю, о чём говорю. И вы тоже прекрасно знаете, почему повторение подобного крайне маловероятно.

Он почти кивает в сторону Ньютона, но вместо этого просто выжидающе смотрит на Чен, лениво гадая, пройдёт ли она этот совершенно детский, но такой важный для понимания и работы с постдрифтом тест. Разумеется, разумеется, то, как его скрутило и как он расшвыривал в стороны медперсонал и приборы, почти разрывая провода электрокардиографа было не только результатом мешанины в его голове и резко обострившейся необходимости физически находиться радом с Ньютоном, но и этими помехами. Этим шипением на самой границе сознания, этими взглядами, этим стрёкотом бесчисленных крыльев и завихрений несчитываемых потоков чужеродного массивного сознания, и Готтлиб прекрасно отдаёт себе в этом отчёт. Но он и абсолютно уверен в том, что самое страшное пока отступило, и ему не грозит новый раунд, требующий вмешательства тяжёлых транквилизаторов. По крайне мере пока Ньютон рядом. Эта уверенность не подкреплена абсолютно ничем, но она горит в его сознании ярким пламенем, за которое Германн намерен держаться ровно столько, сколько Гайзлер ему позволит. Жизненная необходимость или нет, не будет же он цепляться за биолога насильно и насаждать своё присутствие.

Несколько секунд медсестра разглядывает его и его позу, затем переводит взгляд на выглядывающего из-за его фигуры Ньютона и нехотя кивает, убирая шприц с транквилизатором в карман халата:

- Болевой синдром?

- Да, нам бы пригодилось болеутоляющее, а доктору Гайзлеру - более подходящая одежда, - осторожно соглашается Германн, размышляя о том, к чему могут привести все эти танцы с врачами в их конкретном случае. Никто никогда не изучал подобное состояние, никто никогда не имел дела с подобным состоянием, дрифт - да, но дрифт с кайдзю (дрифт с роевым сознанием вообще) это совершенно новый виток исследований. И они с Ньютоном Гайзлером не только объекты и субъекты этого исследования, но и по совместительству уникальные источники информации о месте, представляющем непосредственную угрозу человечеству. У Германна начинает кружиться голова. - И мне понадобится медицинская карта рейнджера Беккета. Не сейчас, разумеется.

- Я скажу доктору Уилсону про анальгетики, - отзывается сестра, едва не скрещивая на груди руки. - А вот вторая часть просьбы, боюсь, вне вашей компетенции.

- Послушайте меня, мисс Чен, - Германн подбирается ещё сильнее, вытягиваясь, словно струна, чтобы казаться ещё выше и значительнее, при этом удобнее перехватывает рукоятку трости. - Рейнджер Беккет был с той стороны. И пусть это было некоторое непродолжительное время, и к тому моменту он уже должен был потерять сознание, но его тело испытывало на себе некие воздействия. Я так понимаю, с ним всё в порядке, и его отпустили, но вы должны пересмотреть методы обследования и расширить спектр тестов, я составлю список, если нужно.

- Доктор Готтлиб... - она хмурится и пытается всей своей позой выражать сопротивление, но математик даже в таком потрёпанном состоянии и одной больничной робе производит более чем гнетущее и устрашающее впечатление, так что в итоге у неё выходит только неловкая защита.

- Чёрт возьми, сестра, - с нажимом, чуть выходя из себя, цедит Германн. - Мы победили, но мир ещё долго будет переваривать эту информацию. К утру она доберётся до других материков, но в сознании осядет ещё только часов через пять. Кто знает, кем и чем мы все будем через сутки, но пока мы всё ещё ТОК, я всё ещё глава научного отдела, а рейнджер Беккет - единственный человек, побывавший в Антивселенной. И мне. Нужна. Его медкарта. Это ясно?

- Более чем, сэр, - тон Чен холоднее льда, но она больше не пытается спорить.

Последние часы были слишком странные даже для медотсека - победа над гигантскими монстрами давно превратилась в столь призрачную перспективу, что в её реальность, кажется, перестали верить абсолютно все. И теперь, наконец свершившись, она застигла большую часть человечества врасплох. Германн не знает, как именно реагируют на известие люди в Гон Конге, как разносится она по всем вообразимым каналам дальше, как передаётся из уст в уста, но он видит смущение и растерянность на лице Аманды Чен, замаскированное под холодный профессионализм и недовольство, и привычно экстраполирует.

Она молчит ещё полторы секунды, а потом разворачивается, чтобы уйти, но замирает с поднятой второй рукой, в которой всё это время держала выключенный планшет.

- Да, маршал просил передать, - она протягивает недоумённо уставившемуся на неё Германну прибор, - сказал, это должно поднять вам настроение и настроить на поправку.

Только проводив медсестру взглядом, Готтлиб позволяет себе наконец выдохнуть. И вместе с покидающим его лёгкие воздухом, опускаются и его плечи, моментально делая математика грустным и уставшим. Снова к его обязанностям, снова к сложнейшей дилемме межличностных отношений, снова с Ньютоном они один на один, и Германн совершенно не представляет, что с этим делать и как следует воспринимать.

Этот безответственный, импульсивный, эгоистичный и безрассудно храбрый мальчишка, запертый в теле уже в достаточной степени зрелого учёного дорог ему настолько, что сердце каждый раз недвусмысленно реагирует на его присутствие, взгляды, прикосновения, а теперь и на слегка вибрирующую в фоновом режиме нейронную связь. Я все равно продолжал тобой восхищаться. Германн кивает самому себе - да, что-то такое он и чувствует по отношению к себе.

Восхищение. Изумление. Благодарность. Привязанность. Зависть.
Уважение
, несмотря на все едкие комментарии.
Но среди всего этого бардака, который представляет из себя сознание Ньютона Гайзлера и клубок его туго спутанных эмоций, он не может разобрать ничего, хотя бы отдалённо похожего на свои собственные ощущения.
Тоску. Нежность. Н3обх0дим0с7ь.

Эмоциональный напор сдавливает ему горло, но в себя Германна приводит лёгкий хруст пластика, заключённого в металлический каркас - он открывает глаза и опускает их вниз, обнаруживая, что обеими руками сжал края переданного ему планшета, не выпуская при этом трость. Прерывисто вздохнув, он пытается взять себя в руки и сосредоточиться. Маршал Хансен, судя по всему, хотел, чтобы он (они?) это увидел, как только придёт в себя, значит, это должно быть важно. Придерживая устройство правой рукой, он разблокирует его левой и так и держит на вытянутых руках - его собственных очков для чтения всё это время нигде не было видно, возможно, ему их даже не принесли.

Через тридцать секунд тишины он не выдерживает и, почти проглотив предательский всхлип, прикрывает рот рукой, выпуская из неё трость и позволяя той с характерным звуком стукнуться о плитку. А потом почти падает на кровать, откладывает планшет в сторону, полностью закрывает ладонями лицо и делает то, чего не позволял себе последние одиннадцать лет, даже когда ноги предали его. Германн Готтлиб плачет.

А на экране планшета, рядом с двумя фотографиями из личных дел мерно мигают, сменяя друг друга нестройные, но всё же несомненно присутствующие там жизненные показатели Александры и Алексея Кайдановских.

+1

20

Какой кошмар – прошло всего ничего, а я уже начал говорить твоими словами! Что будет дальше?! Хотя… Может, это работает в обе стороны, как думаешь?

Ньютон фыркает себе под нос, глядя на Германна, и попутно размышляет о том, что подобный способ общения просто идеален, чтобы коммуницировать в присутствии третьих лиц  и не бояться того, что кто-нибудь сможет их подслушать. Наверное, это самый засекреченный канал для общения во всем мире, который невозможно взломать и чей сигнал абсолютно нереально перехватить кому-либо третьему. Конечно же, теоретически, не считая кайдзю – но об этом именно сейчас Гайзлер хочет задумываться в последнюю очередь.

Калибровка проприоцепции? Серьезно, чувак, это самая офигительная отмазка. Конечно, если посмотреть со стороны, то именно этим мы и занимаемся. Серьезно, я предлагаю взять эту «калибровку проприоцепций» на вооружение, если ты понимаешь, о чем я.

Ньютону кажется, что еще совсем немного, и он начнет глупо хихикать, как какой-нибудь школьник над дурацкой шуткой – да еще и над своей собственной шуткой, насколько же все плохо! Но, возможно, это все нервное.
Однако больше всего во всем этом ему нравится то, что Германн не спешит разорвать этот тактильный контакт. Так реально даже легче дышится, а мысли словно бы более или менее становятся на свои места, а не роятся в хаотичном беспорядке по всей голове.

Тем не менее, их, кажется, всерьез собираются лечить – как минимум, проводить какие-то медицинские манипуляции. И Ньютон, так же, как и Германн, не ощущает по этому поводу никакого вдохновения и энтузиазма.
В какой-то момент Готтлиб все-таки вынужден остановить калибровку проприоцепций – и в тот момент, когда он берется за свою трость и встает с кровати, Ньютон понимает, что дело пахнет керосином.

Даже споря с медперсоналом, Германн держится так, словно роли у них кардинально противоположные. Это не то же самое, как когда они с Готтлибом пререкаются в своем стандартном режиме – все-таки, непосредственно направленное друг на друга, оно воспринимается совсем иначе, многое неминуемо ускользает от внимания.
Сейчас же Ньютон как будто бы получил возможность наблюдать все со стороны – праведный гнев доктора Готтлиба в этот раз, на удивление, направлен вовсе не на него, и от этого даже становится как-то странно и непривычно. Первые пару мгновений взгляд Гайзлера попеременно смещается то в сторону медсестры, то обратно в сторону Германна – но в какой-то момент так на нем и замирает.

Хэй, а что не так с моей одеждой? Чувак, мне круто и так – зачем мне переодеваться в эту штуку с завязочками?

Ньютон словно физически может ощутить сейчас, как все внутри Готтлиба едва ли не вибрирует от возмущения – и сам Гайзлер даже не хочет лишний раз встревать во всю эту перепалку. И не потому, что и его тоже может ненароком задеть ударной волной – пфф, господи боже, в первый раз, что ли? Просто в какой-то момент он понимает, что откровенно любуется Германном, пока тот включает свой режим Доктора Готтлиба на максимальную мощность.
Он пропускает мгновение, когда медсестра удаляется, вручив перед этим Германну планшет. Вздернув брови, Ньютон удивленно глядит на него – и в один момент у него вдруг возникает желание по-дурацки пошутить про отсутствие старых добрых дедовских очков.

Но тишина подозрительно затягивается, и с каждой такой мучительно тягучей секундой Ньютон чувствует, как все внутри словно бы сжимается в каком-то спазме, а сердце начинает биться быстро-быстро, едва ли не выпрыгивая из груди. Или это так отдается сердцебиение Германна?
Тот молчит слишком долго – а затем это затянувшееся молчание нарушает чересчур резкий звук стукнувшейся об пол трости.

Все внутри как будто бы падает вниз с огромной высоты – и на секунду Ньютону кажется, что и Германн сейчас рухнет следом на пол. Рефлекторно Гайзлер подскакивает тоже, пока еще не в состоянии понять, что именно происходит – мысли Готтлиба ощущаются каким-то разрозненным хаотичным потоком, который ему совершенно нехарактерен, эмоции захлестывают с головой, и Ньютон чувствует, как и сам начинает задыхаться от не-своих всхлипов.

Он не помнит, чтобы хоть когда-нибудь видел Германна в таком состоянии.
И от этого осознания вдруг становится невыносимо страшно и тревожно одновременно.

– Черт, Германн, в чем дело? – чуть громче, чем, наверное, следовало бы, выпаливает Гайзлер, на коленках подползая ближе к сидящему на краю кровати Готтлибу, и касается его плеча – а затем обнимает того со спины, прижимаясь щекой к его волосам; обнимает так крепко, как только возможно, чувствуя едва ли не всем телом, как Германна трясет от всхлипов.
А после Ньютон все же обращает внимание на планшет, брошенный рядом – к тому моменту тот уже успевает погаснуть, и потому Гайзлер протягивает руку, чтобы коснуться пальцем экрана…

Твою мать, да этого не может быть.

Но, на самом деле, еще как может – и изображение на планшете лишь тому подтверждение.
С пару секунд Ньютон ошалелым взглядом смотрит в экран, другой рукой прижимая к себе Германна, а затем резко выдыхает, вдруг запоздало понимая, что он все это время не дышал вовсе.
Это как будто бы их общий вздох облегчения.

Черт возьми, а я ведь знал, – шепотом произносит Ньютон на ухо Готтлибу, а затем, отстранившись, берет планшет в руки, вставая с кровати – потому что ему вдруг кажется, что он вот-вот взорвется от всего этого. – Я знал, что Кайдановские не дадут так просто надрать себе задницу! Чувак, они всех сделали!

И Гайзлер смеется в голос, чувствуя, как слезы бегут по щекам.
За все время войны они все слишком привыкли к потерям – но каждая из них так или иначе оставалась ощутимым рубцом на сердце. Ньютон знает, каким таким рубцом стала для Германна гибель Кайдановских – он сам успел прочувствовать каждый миллиметр этой боли, прожить этот момент снова и снова и снова.
Теперь же, на фоне всех людских смертей, эта новость воспринимается как нечто невообразимое. Нереальное. Черт возьми, почти невозможное.
И теперь в действительности верится – они все же победили.

Ньютону кажется, что он сейчас окончательно поедет крышей.
И он швыряет планшет обратно на кровать, обходя ту, чтобы оказаться напротив Германна. Ньютон опускается перед ним на колени, осторожно касаясь его запястья – тот все еще сидит, закрыв лицо ладонями.

Хэй, посмотри на меня.

И когда Готтлиб все же отнимает одну ладонь от лица, обращая взгляд на Ньютона, тот отвечает ему улыбкой и сжимает его пальцы в своей ладони, на мгновение прижимаясь к ним губами.

– Охренеть, Германн, они живы, – вполголоса произносит Гайзлер, глядя на Готтлиба снизу вверх. – И я сейчас выражусь абсолютно ненаучно, но это, черт возьми, чудо.

+1



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC