0.2
project:
you can (not) redo
ты прячешь лицо в ладонях; сделать шаг вперед страшно, оставаться — невыносимо. сомнения душат, но метаться поздно — возврата к прежней жизни нет. жестокий тезис, но осознание неожиданно наполняет сердце решимостью и ты переступаешь порог.
wanted >>>>>> >>>>>> >>>>>>
»
Исписанные пророчествами стены, изображенные на них руны Дельта, шепчущие в темноте эхо-цветы и, в том числе, звезды — попытка воспроизвести ночное небо теми, кто еще мог помнить его настоящий вид, — всё это напоминало о жизни, что могла бы их ждать за Барьером. >>читать
««
»
fandom <<<<<<

planescape::crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » planescape::crossover » И пустые скитания становятся квестом » 「 Sie sind das Essen und wir sind die Jäger 」


「 Sie sind das Essen und wir sind die Jäger 」

Сообщений 1 страница 30 из 39

1

// pacific rim //
Sie sind das Essen und wir sind die Jäger


http://funkyimg.com/i/2Fxbs.png


newton geiszler x hermann gottlieb
[первая неделя . дивный новый мир]

Когда каждый твой день проходит в борьбе за само существование, совершенно некогда задуматься о том, что выиграть войну недостаточно. С последним радостным вскриком, с последним отгремевшим фейерверком, с последней слезой важно ещё и воцарившийся мир удержать.
Вырвав из лап кайдзю долгожданную и тяжёлую победу выжившие оказались лицом к лицу с иной угрозой, куда более изворотливой и скрытой, угрозой, от которой не спрячешься в другом измерении, за которой с оглушающим грохотом не захлопнешь Разлом.
С другими людьми.

Отредактировано Hermann Gottlieb (18.05.18 16:30)

+2

2

Ньютон помнит, как все начиналось.

Сначала была паника. Непонимание. Страх.
Когда Треспассер вдруг появляется из глубин Тихого океана, разнося ко всем чертям Сан-Франциско, мир пронизывает суеверный ужас. Никто не знает, что делать – о разломе еще совершенно ничего не известно – и все человечество словно бы разом теряет контроль.
Все это – как перезапуск 9/11, как повторение Лондона в 2005-ом году, как взрыв на Бостонском марафоне 2.0. Только сейчас это как будто бы все вместе взятое – паника и страх в десятой степени и все это еще и помноженное на два.

Гайзлер до сих пор помнит этот день, и как все накалялось по нарастающей.
Все начинается с короткого твита о семибалльном землетрясении в Сан-Франциско – на самом деле, совершенно ничего странного для такой области с повышенным движением тектонических плит, и потому Ньютон лишь коротко хмурится, поправляя наушники. А заканчивается все непрекращающимися новостными сообщениями о морском чудовище, напавшем на Сан-Франциско – и в первые секунды Гайзлеру кажется, что это все просто какой-то розыгрыш, вышедший из-под контроля и зашедший чересчур далеко.
(Но в итоге, на самом деле, все закончится лишь спустя десять с лишним лет).

Но по мере того, как он обновляет ленту новостей, Ньютон к своему ужасу все больше убеждается в том, что это все самая что ни на есть реальность. Первые видео, загруженные на YouTube, не блещут отменным качеством, трансляции в Snapchat то и дело срываются и толком не прогружаются – но все это вместе с первыми фотографиями очевидцев позволяет в полной мере понять масштабы катастрофы.
Пока Ньютон просматривает это все, сидя в автобусе на пути в кампус, он не замечает, как начинает дергаться его нога в нервном тике.

В итоге он выходит не на своей остановке, потому что сидеть на месте просто невыносимо – Гайзлеру в данный момент абсолютно все равно, что за несколько остановок от него его ждет целая огромная аудитория студентов, которым он должен был читать лекцию по основам нейробилогии. К черту это все.
Все, что он может сейчас делать – это пытаться унять свою дрожь в пальцах, сохраняя себе в заметки ссылки на всю имеющуюся на данный момент информацию. В итоге Ньютон заваливается в какой-то бар, понимая, что ему срочно надо выпить – и, спустя три с лишним часа, пьяный и уверенный в том, что после такого его совершенно точно вышвырнут из университета (на самом деле нет), Гайзлеру кажется, что он окунулся в эту бездну информации с головой и уже знает об этом все – в основном по истеричным и сбивчивым рассказам и разговорам вокруг него и в Сети. Ньютон не знает, от чего у него больше кружится голова – от дешевого сомнительного алкоголя или же от этого объема информации, который все еще придется переварить и обработать.

Но самое главное – изучив все имеющиеся фото- и видеоматериалы, Гайзлер теперь совершенно точно знает, как выглядит этот морской ублюдок. Боже, храни интернет.
Ньютон чувствует мурашки, бегущие по спине (именно там, где в довольно скором времени поселится изображение пока что безымянного Треспассера), и понимает, что просто до потери сознания хочет разделать эту тварь на кусочки и изучить ее вдоль и поперек.

И одновременно с этим он с ужасом думает о том, что, скорее всего, за ним придут и другие.
Это всего лишь начало.

И на протяжении десяти лет мир швыряло во все стороны – от ревущей паники, когда абсолютно никто не имел представления о том, что вообще делать и как дальше быть, до обширной военной пропаганды во время расцвета программы Егерей. Тогда мир, кажется, наконец, обрел надежду на то, что кайдзю все-таки возможно уничтожить раз и навсегда.
А затем неминуемо наступил период всемирной депрессии, когда на поддержание программы Егерей уходило так много сил, времени и средств, что их уже не хватало на все остальные сферы жизни – разваливающаяся экономика, невероятно высокий уровень безработицы, а вместе с этим кризис и повсеместная нехватка продовольствия и прочих жизненно важных ресурсов. А затем последовал закономерный вопрос – а стоят ли Егери подобных жертв? не лучше ли пустить эти деньги на что-то более целесообразное – что в действительности поможет?

И после – строительство Стены, увеличившееся количество рабочих мест и очередной глоток надежды, что вот теперь-то все точно наладится и мы всех победим!

Ньютон, еще в то время, когда вокруг только витали слухи о строительстве Стены, с самого начала был убежден в том, что ничерта это не поможет – и все результаты многомесячных человеческих трудов, так или иначе, но будут разрушены первым же нападением кайдзю, в первые минуты три максимум.
Стать частью Сопротивления было уже делом принципа – и сколько бы Германн не сверлил его подозрительным взглядом все те дни, когда вся остальная часть их научной команды судорожно паковала вещи или же вовсе оставляла после себя все, чтобы как можно быстрее свалить из этого бесперспективного мероприятия – у Ньютона даже не было мысли о том, чтобы присоединиться к ним, бросая тем самым и Готтлиба, и дело, которое уже в буквальном смысле въелось ему под кожу разноцветными красками.
К тому моменту он слишком увяз во всем этом, слишком глубоко засунул собственные руки во внутренности этих внеземных тварей – он был в них уже даже не по локоть, а по пояс, а их изображения занимали поверхность его кожи уже более чем на шестьдесят процентов.
Отступать было поздно – да и совершенно некуда.

Тогда Ньютону казалось, что с окончанием войны все на самом деле изменится – и мир действительно вздохнет с облегчением. Именно это они все и почувствовали, когда часы, наконец, остановились – однако эта первичная эйфория растворилась уже на следующее утро, как дымка предрассветного тумана.

Потому что окончание войны не означает моментальное решение всех человеческих проблем. Возможно, пройдут еще многие и многие месяцы, пока какой-нибудь Боб из Канзаса или Джерри из Сиднея поймет, что весь этот кошмар позади и можно уже перестать складировать под кроватью запасы консервов на тот случай, если случится очередное нападение кайдзю и в магазинах опять не будет хватать продуктов.
Пройдет много времени пока экономика поднимется на более или менее приемлемый уровень – и еще примерно столько же времени понадобится людям для того, чтобы снова начать доверять правительству и своим лидерам, которые показали свою полнейшую несостоятельность во время всей этой истерии со строительством Стен.
Быть может, понадобится целое поколение, чтобы люди окончательно перестали бояться океана, который на протяжение десятилетия плотно ассоциировался с разрушениями и людскими смертями.



Опустошение.
Вот, что чувствует Ньютон, когда они с Германном впервые переступают порог лаборатории спустя полтора дня, проведенных в медотсеке. Врачи настаивали, чтобы они отлежались чуть подольше, но Гайзлер уже готов был лезть на стенку и категорически отказался оставаться в палате еще хотя бы лишние пять минут. У Ньютона не было никаких сомнений и по поводу Германна, который тоже был не особо рад тому, что в последнее время ему пришлось настолько тесно общаться с медперсоналом.

В лаборатории все так, как они и оставили несколько дней назад.
Ключевое слово оставили – потому что в нос тут же ударяет резкий запах аммиака, и Ньютон вдруг понимает, что так и не успел тогда убрать образцы почек.

Упс, – взлохматив волосы на затылке, коротко смеется Гайзлер, обращая чуть виноватый взгляд в сторону Германна, а затем спешно добавляет: – Сейчас все уберу!

И на какой-то момент это ощущение опустошения даже удается заглушить, однако то все равно скребется где-то в районе затылка, заставляя тревожно оглядываться по сторонам.

– Черт, чувак, ты же не будешь стирать это все? Скажи, что не будешь, – остановившись напротив доски, вдруг спрашивает Ньютон у Германна, скользя взглядом по записям и попутно стягивая латексные перчатки, чтобы потом расчетливым броском отправить их в ближайшее мусорное ведро на своей стороне лаборатории. – Серьезно, я не помню, видел ли я вообще когда-либо твою доску чистой.

И чем дольше он смотрит на эти уравнения, тем все сильнее понимает, что может проследить в этой каше логический смысл… С легким оттенком ужаса Гайзлер осознает, что как будто бы смотрит на доску глазами Готтлиба – и понимает практически каждый символ.
Интересно, а испытывает ли Германн такое же непреодолимое желание поковыряться в кишочках кайдзю?

Состояние подвешенности и неопределенности, которое вызывает легкую панику, заставляющую нервно в десятый раз перекладывать какие-то записи с одного конца стола на другой и в двадцатый раз проверять все холодильники с на данный момент одними из последних останков кайдзю. Почти раритет, ценный экземпляр.
Неизвестность пугает, но не то, чтобы сильно. По крайней мере, Ньютон уверен в том, что константа в виде Германна никуда не денется – потому что черта с два он позволит кому-либо их разделить.

В последние дни он вообще не отделял Германна от себя и мыслил в контексте их двоих как неразделимой единицы, употребляя в своей голове и в речи исключительно местоимение «мы». И это, на самом деле, очень сильно примиряло с действительностью. Примиряет и сейчас.
По прошествии почти двух дней их состояние пост-дрифта более или менее выровнялось – по крайней мере, они больше не страдали от головных болей, повышенного давления и внезапного кровоизлияния из носа. И теперь эта нейронная связь ощущается лишь легкой вибрацией где-то в самой подкорке.

– Тебе тоже кажется все это… странным? – спустя некоторое время тихо добавляет Гайзлер, подходя к Германну, сидящему за своим письменным столом, и присаживается на край. И под «всем этим» Ньютон действительно подразумевает все это – начиная от общей атмосферы в лаборатории, заканчивая разворачивающимися в данный момент событиями за ее пределами. – Все как будто бы закончилось, но не закончилось, да?

+1

3

K-DAY, как его потом назовут, застаёт Германна в Европе.

Он на научной конференции в составе делегации от своего университета, читает поздний доклад по астрофизике как раз в тот момент, когда один из посетителей вдруг в пол голоса охает и ругается, а у другого начинает звонить телефон. Доктор Готтлиб хмурится и собирается уже было сделать им замечание, как вдруг перед ним разверзается его личный маленький ад - сотовые телефоны начинают играть и вибрировать на разных тональностях почти по всей аудитории один за другим, и вскоре весь этот звук, смешавшийся и с людскими голосами, превращается в какофонию, в которой уже ничего не разобрать. Он теряется и смотрит на это безумие с нескрываемым ужасом и полнейшим смятением, пока его собственный коммуниктор на краю кафедры не оживает и не начинает разрываться от поступающих одно за одним сообщений - СМС, голосовая почта, мессенджеры, электронка, уведомления...

Люди начинают вскакивать с мест, кто-то кричит, одна женщина даже падает в обморок, провоцируя давку, а Германн продолжает таращиться на всё это, совершенно не зная, что ему предпринять. Кто-то должен знать, как работать с паникующей толпой, а его подобному никогда не учили. Уже вот-вот должна подоспеть на шум охрана, чего же они ждут?

Германн всё же находит в себе силы разблокировать экран смартфона и, прочитав первое попавшееся сообщение, наконец понимает всю глубину сложившейся ситуации. К нему никто не придёт.


"3сли х0ч3шь чт0-т0 сд3ла7ь х0рош0, сд3лай э7о сам."
Иногда ему кажется, что эту фразу придумал отец. А каждый из четырёх его отпрысков вобрал её в себя через его половину доставшегося им набора ДНК. Это не просто часть их воспитания, не просто что-то вдолбленное в голову, оно у них под кожей, оно растворено в их крови, вплетено в кости. И иногда встаёт поперёк горла, блокируя кислород.

Когда он ночью уже в относительном спокойствии своего забаррикадированного  - потому что люди в какой-то момент начинают вполне натурально сходить с ума - номера более подробно и тщательно зачитывает все репортажи первого дня, когда он предварительно оценивает нанесённый ущерб, текущее число жертв и прогнозируемое (чисто по привычке), когда разглядывает размытые и неясные фотографии очевидцев и вертолётов новостей и более чёткие снимки спутников и нескольких военных баз (Германн умеет быть настойчивым), он не понимает только одного - как подобная тварь могла существовать на этой планете.

С её габаритами, с их физическими законами, как она могла вырасти до таких размеров? Как смогла столько лет оставаться незамеченной? И какого же чёрта ей понадобилось в Сан-Франциско именно сегодня, именно сейчас?

Возможно, он немного помешан на цифрах. Возможно, ему чрезмерно сильно хочется во всём найти последовательность, разглядеть спрятанный узор. Возможно, его просто пугает то, что это существо до сих никто не может остановить. Возможно. Но он вдруг с невероятной чёткостью и твердолобой готтлибовской уверенностью (и тщеславием, тщеславие он тоже унаследовал от отца) понимает, что должен что-то сделать. Обязательно. Просто он пока ещё не понял, что.



Прошедшие с момента закрытия Разлома дни практически сливаются в единый временной поток. Их с Ньютоном маленькая идиллия быстро разрушается новой чередой тестов и ещё одним МРТ для Ньютона. Его прошлые результаты светились, как рождественская ёлка, что нервировало Германна ровно до тех пор, пока он чуть не вскрыл черепушку обследующего их доктора и не заставил его поднять полную историю болезни Ньютона Гайзлера - И эту вашу тайну пациента можете засунуть себе..! - и сравнить имеющиеся снимки со старыми. Потом он уже уверен - большая часть этой пугающей гирлянды присутствует у Ньютона всегда, ещё часть явно имеет отношение к его первому единоличному дрифту, но скорее говорит о перегрузках. Он надеется, что о перегрузках, плюс ни он сам, ни представители медперсонала по крайне мере не видят повреждённых участков. Он рекомендует сделать Гайзлеру КТ, когда тот наконец очнётся, отмечая, что сам он поселился у него в гиперактивном теперь 40-м поле Бродмана.

Их обоих по очереди прогоняют по тесту Декарда - аналог теста Тьюринга, только для прошедших дрифт рейнджеров. Безучастно, отвечая на вопросы тестирующего, Германн думает о том, что этот тест неприменим к ним совершенно, как в своё время все известные человечеству психологические тесты оказались почти бессмысленными перед диагностикой специфических проблем, вызываемых дрифтом. Тогда им внезапно понадобился новый инструмент, о котором никто не помыслил заранее. Вот и сейчас: эти люди немногие из тех, кто знает, что двое учёных не просто дрифтовали друг с другом, но и с потенциально опасным инопланетным разумом, вот только их представление об истинной глубине проблемы на этом и заканчивалось, а посему серьёзными вопросами они задаваться, пожалуй, даже не могли. Люди вокруг них - не те, что входили в кей-науку просто даже по духу, они не учёные, они просто врачи и просто медсёстры, просто операторы диагностического оборудования, способные прочитать и интерпретировать результат, провести анализ, собрать данные. Это текущая примитивная в смысле познания работа - это не погоня за новым, не исследование, не обнаружение.

Германн отвечает первым. Какая ирония - он знает этот тест наизусть, но обмануть его почти невозможно. Можно только запороть со стороны проводящего. Хотя бы потому что в нём элементарно нет вопросов и маркеров для состояний, которые мог вызвать дрифт с представителем другого биологического вида. Даже земного биологического вида, что говорить о чём-то выходящем за рамки. Германна буквально бесит эта очевидная ошибка, бесит до сжатых в кулак рук, но он злится на медиков не потому что у них нет такого теста - его и не могло быть - а потому что они не замечают этого очевиднейшего прокола, продолжая надеяться на тест Декарда так, как будто он действительно в состоянии здесь кому-то помочь.

То что они могут общаться, буквально думая что-то друг у друга в головах, остаётся тайной. Это негласное решение, которое они не обсуждали никаким образом, просто сойдясь на этом единовременно и единогласно.

Я чувствую себя сейчас укушенным из фильма про зомби, который понимает, что ему крышка, но отчего-то упрямо молчит, пока не станет слишком поздно... Мысль Германна отдаёт дикой смесью шока и апатии. Обещай, что ты не будешь так делать, Ньютон. Что ты скажешь, мне сразу, если что-то будет не так.

Пфф, мужик! Да ты в жизни не смотрел ни одного фильма про зомби! Вторит ему жизнерадостный внутренний голос Гайзлера, даже в голове звучащий со слегка надрывными интонациями.

Я - нет. Долгая, полная вполне очевидных объяснений пауза. Ньютон, обещай. Хотя, я знаю, что это глупо.


Следом на него снова наседает Уилсон.
Пока Ньютона чуть ли не силком тащат к КТ-сканеру, а он сам кидает на Германна обиженные взгляды преданной невинности, математик готовится к новому раунду пререканий. С одной стороны он привык к подобному способу ведения дел. С другой.. последние годы все его ссоры подобного толка проходили лишь между ним и неким зловредным биологом, и это было нечто совершенно другое.

Битый час они ругаются на повышенных тонах, пока Германн пытается объяснить, что лучше сейчас плюнуть на врачебную тайну и капризы его пациента - пока у него всё ещё есть пациент!
"Поймите, доктор Уилсон - я знаю, что эту концепцию тяжело полностью осознать разумом, даже когда работаешь в относительной близи - но он был в иной вселенной, во враждебной среде, где в течение нескольких секунд подвергался её воздействию, регистрировал он это или нет", - говорит ему Готтлиб, про себя продолжая размышлять о том, что и сами кокпиты, и спасательные капсулы рейнджеров экранированы от воздействия радиации (иначе какие это спасательные капсулы, если они не от всего могут спасти?), но это адаптация к знакомой им всем земной радиации. А, как они теперь знают, в Антивселенной есть другая, своя, природная, к которой эволюционно приспособлены все местные организмы. Он знает, что она есть, он знает, что она потенциально опасна, он знает некоторые её свойства, но не все. В какой-то момент он почти забывает, что говорит - ни в одном из человеческих языков для выражения или описания всего этого элементарно нет слов, у него нет для этого даже формул, нет полного понимания. всё какими-то образами и обрывками. быть может, ещё один дрифт...

Германн резко обрывает себя на полуслове, шлёпнув ладонью по столу и заставив Уилсона подпрыгнуть на месте. Секунд тридцать он смотрит в одну точку где-то посереди второй полки с медкартами, а потом задумчиво проводит пальцами под носом и смотрит на них. Крови нет. Но он не уверен, что это хорошо.

Эту ночь они ещё проводят всё в той же палате. Германну удаётся урвать всего несколько часов чернильно-чёрного сна, прежде чем он с криком просыпается от того, что во сне что-то пытается его задушить.




Опустошение.
Да, наверное, это самое правильное слово. Германн чувствует себя настолько пустым и уставшим, что у него нет даже сил реагировать на едкий удушливый запах, заполнивший всю лабораторию и уже расползающийся широкими, почти физическими щупальцами в коридор.

Он только открывает было рот (ошибка), повернувшись к Ньютону, но тот уже успел среагировать заранее. То ли привычка, рефлекс (неужели он действительно такой невыносимый зануда и вымуштровал таки Гайзлера за эти почти пять лет), то ли внезапное пробуждение совести, то ли ещё более внезапное осознание. Германн теряется, не зная, что выбрать, поэтому просто шагает на свою половину.

Ты же не будешь стирать это все? Скажи, что не будешь.
На самом деле Готтлиб стоит перед доской с губкой в руке последние десять минут. Он уже давно перенёс большую часть этого в свои блокноты и остальное просто добил сейчас. Для верности он всё сфотографировал несколько раз и чисто на удачу прогнал через сканер. Формулы в текущем их виде были надёжно сохранены всеми доступными ему методами, включая собственную голову (насколько это достойный и действительно надёжный способ сейчас?).

- Они больше никому не нужны, - каким-то ослабшим, неуверенным голосом всё же отвечает он на вопрос. - В таком виде точно. - На его лице вдруг возникает какая-то мрачная уверенность, отголосок того выражения, с которым он выписывал прогнозы Тройного Явления последние месяцы. - И мне есть, чем это заменить.

94,6% в пользу того, что Предвестники получили точки постоянного подключения к их мозгам. И это означает не только возможность нашёптывать им всякую дрянь и дёргать за ниточки. Это ещё доступ к их знаниям, а через них - ко всему богатству того, что может предложить человечество.

70,28% вероятности того, что повторный дрифт с Ньютоном на правильном оборудование и под руководством профессионалов перепишет их нейронные связи таким образом, что позволит им если не избавиться от Предвестников совсем, то хотя бы отправить их в вечную спам-петлю.

11,7% - что эта их собственная единая сеть мыслей и чувств сохранится в том объёме, в котором она существует сейчас. Но Германн уверен, что лучше он будет слышать голос Ньютона только ушами, чем будет жить с вероятностью однажды не услышать его больше никогда. Но он пока не уверен, согласится ли на это Гайзлер.


Формулы - те же, его прогнозирующую модель даже не надо сильно менять, достаточно всего лишь вместо характеристик, имеющих отношение к кайдзю, их атакам и динамике изменения структуры Разлома, подставить другие параметры. Те, что в достаточной, хоть и всё равно слишком примерной степени, описывают их с Ньютоном.
Чистая доска в течении получаса медленно покрывается цифрами снова.

- Тебе тоже кажется все это... странным? - биолог подходит медленно и почти привычно присаживается на край его стола, подминая какие-то бумажки и отвлекая Германна от очередного раунда размышлений на тему желания "поковыряться в кишочках кайдзю". Желания нет, но к его вящему ужасу приходит пока что смутное понимание того, к какой части тела какой твари относится тот или иной  окружающий их образец.

Первая реакция - засевший так глубоко, что он стал почти сутью, автоматизм.
Германн хмурится и открывает было рот, чтобы возмутиться этой наглости. Он даже поднимает руку, чтобы оскорблённо спихнуть Гайзлера со своего стола, но потом спохватывается. Псевдо-дрифт вместе с едва ощутимым зудом где-то переднелатеральном регионе затылочной доли его мозга деликатно подбрасывают ему недостающие сейчас воспоминания одно за другим. Так что он замирает в такой позе на мгновение, а потом осторожно, будто неуверенно опускает руку Ньютону на бедро.

Он всё ещё не уверен, кто они теперь друг другу и что со всем этим делать. Что он может себе позволять и что он должен? Опустошение - да, от него никуда не деться, но это не единственное, что чувствует сейчас Германн Готтлиб.
Есть ещё кое-что. Нечто гораздо более сильное и куда более новое. Или, возможно, присутствовавшее в нём в какой-то степени всегда, но только сейчас вышедшее на передний план. Расположение. Привязанность.
Всепоглощающая, затапливающая всё его естество накатывающими одна за одной волнами.
И он совершенно не знает, как себя вести.

Ларс Готтлиб не воспитывал своих детей адаптированными к подобным проявлениям эмоций. Он воспитывал в них холодный рассудок и острый, словно скальпель, ум. Он ставил планки. Он требовал. И всегда, всегда оставался недоволен. Ларсу Готтлибу невозможно было угодить, как бы каждый из них ни старался. Но в этом, кажется, и была вся соль.

Германн не знал, что такое любовь и привязанность - порой он вообще не понимал, как Ларс оказался втянут в эту невообразимую авантюру под названием "семья", да ещё и умудрился завести четырёх детей. Но потом вспоминал слово "статус". Это было частью его образа, этого требовал этикет - исторически семью создавать было принято за норму общества, и так продолжалось в некоторых кругах и по сей день. Именно поэтому, что бы Германн ни делал, он никогда не приблизится к мерке "достоин" - у него нет семьи и не предвидится, как бы отец в своё время ни пробовал свести его с Ванессой.

По части самостоятельного или случайного обнаружения симпатий у него тоже не сложилось. В школе его дразнили, над ним издевались, в университете он тоже вызывал только смешки, несмотря на свой выдающийся интеллект, оценить по достоинству который пока что могли только люди более зрелые и взрослые. В такой атмосфере некогда и нет желания на кого-либо смотреть. Единственное, что за всю жизнь вызывало у него по-настоящему живой эмоциональный отклик, это письма Ньютона. Но их история в какой-то момент закончилась катастрофой, и после этого Германн решил для себя "Больше никогда".

А теперь... теперь они сидят в невыносимо тихой лаборатории как будто враз опустевшего Шаттердома, и Германн бездумно выписывает на бедре того самого Ньютона большим пальцем круги.

- Оно кажется мне ненастоящим, - после некоторой паузы всё же подаёт он голос. - Мне всё ещё нужно время, чтобы действительно адаптироваться и привыкнуть. Но у тебя сама по себе гипотеза неверна - чтобы что-то закончилось, оно должно быть конечным в принципе. У нас такой роскоши нет, у нас есть последствия, - замолкнув, Германн хмурится снова и усилием воли заставляет руку остановиться, вместо этого едва-едва на пробу сжимая бедро биолога. Публичное проявление чувств. Может ли оно быть публичным, если это их лаборатория и кроме них здесь никого нет? Может ли это быть нарушением трудовой дисциплины, если весь Шаттердом замер и никакой работы у них сейчас нет? Чёртов дрифт перевернул в его голове все представления о мире вверх тормашками. - Боюсь, для нас всё только начинается.

И живые позавидуют мёртвым.
Кто-то из них прочитал где-то эту фразу в некий период жизни. Германн не может сейчас разобрать, кто и где, но он полагает, что она как никогда подходит для описания их ситуации.

Он поднимает глаза на Ньютона, встречается с его зелёными и несколько секунд позволяет себе в них тонуть почти совершенно открыто - после дрифта можно не прятаться. Он теперь перед Гайзлером весь как на ладони, это почти страшно. Страшно до дрожи, до тошноты, до нервозного смеха, потому что они боится быть выставленным напоказ, как распластанная на пенопласте для вивисекции лягушка, перед своим многолетним партнёром, когда как должен трястись от того, что в вязкой темноте ночи его душила пуповина Отачи.

Тряхнув головой и сбрасывая это оцепенение, он сначала опускает глаза и смотрит на свою руку, всё ещё лежащую на бедре Ньютона - оно тёплое под его ладонью, мягкое и настоящее, живое. Бедро человека, которого он, кажется, до тремора в пальцах любил все эти одиннадцать лет, просто запрещал себе даже думать об этом, запрещал себе хотеть и даже надеяться. Если хочешь что-то сделать хорошо...

- Ньютон, - Германн убирает руку, покладисто укладывая её обратно на стол, и звучит тихо-тихо, едва слышно. - Ты действительно считаешь, что это я виноват?

Отредактировано Hermann Gottlieb (03.05.18 01:15)

+1

4

И в какой-то момент Ньютону действительно кажется, что Германн вот-вот сгонит его со своего стола – как и сделал бы еще неделю назад. Но, кажется, все на самом деле изменилось, хоть и все равно есть ощущение, что все осталось, как и прежде. Есть какое-то состояние подвешенности даже в этом – какая-то неопределенность.
Или же им просто нужно привыкнуть к этому всему.

Гайзлер лишь коротко фыркает в ответ на это проскользнувшее желание Готтлиба спихнуть его со стола (Ну-ну, я бы посмотрел, как бы у тебя это получилось!), а потом невольно задерживает дыхание, когда Германн вдруг касается ладонью его бедра.
Нет, он не дергается от неожиданности – однако прикосновение как будто бы посылает короткие разряды тока под кожу, и Ньютон чувствует, как сердце начинает биться чуть быстрее. Кажется, он даже боится пошевелиться лишний раз – потому что так он может ненароком спугнуть Германна, и тот уберет свою ладонь, разрывая тактильный контакт.

Раньше прикосновений между ними было не так уж и много – о чем тут говорить, когда между ними практически постоянно была эта разделительная линия. Не то, чтобы Ньютона она очень сильно останавливала. На самом деле, вообще не останавливала. В отличие от Германна, который порой был настолько упрям, что останавливался прямо напротив линии, едва-едва касаясь ее носками своих ботинок. Или, что еще больше выводило Гайзлера из себя – извинялся, если случайно переступал ее, и просил разрешения пройти на половину Ньютона.
Чувак, вообще-то это была твоя идея разделить лабораторию – мне вообще все равно, так что можешь не париться, – каждый раз говорил ему Гайзлер, но Германн же еще тот упрямый сукин сын.

Теперь же Гайзлер только и может, что молча кивнуть в ответ на слова Готтлиба, решаясь, наконец, сделать глубокий медленный вдох.
Германн хмурится – и он выглядит сейчас таким растерянным, что Ньютону вдруг хочется крепко-крепко его обнять. Так же, как и после того, когда они проснулись после того кошмара.

Он так и не знает точно, чей же это был сон – его или Германна. Но какая разница, если после него они подскакивают вдвоем с интервалом всего лишь в пару секунд: Германн – с криком, а Ньютон – с бешено бьющимся сердцем, не в состоянии сделать в первые секунд пятнадцать ни вдох, ни выдох.

Гайзлер помнит, что ему снилось, будто бы он вновь убегал от детеныша Отачи – только в какой-то момент он словно бы видел все происходящее глазами кайдзю, видел самого себя, ползущего по земле, не в силах встать на ноги и бежать дальше. Именно так Ньютон все и ощущал в тот момент – спутано, хаотично, постоянно переключаясь туда-сюда. Все это напоминало кадры диафильма, которые несутся с какой-то абсолютно невозможной скоростью. И Гайзлер помнит, как сам он отчаянно сопротивлялся этому вторжению, едва ли не физически чувствуя, как чужое сознание проникает в его собственное – Нет-нет-нет, приятель, вам ни за что не пролезть туда, черта с два вы вытащите что-нибудь из моей башки!
И все это повторялось и повторялось – до тех пор, пока пуповина на шее кайдзю не затянулась настолько сильно, что в итоге перекрыла напрочь весь доступ к кислороду.
В этот момент Ньютон сам чувствует, что не может дышать – и в эту же секунду открывает глаза, просыпаясь от крика. Но не своего, а Германна.

Он знает – такие кошмары будут повторяться и повторяться снова и снова, и остается лишь слабо надеяться на то, что со временем связь с Предвестниками ослабеет.
Возможно, Германн прав – и для того, чтобы раз и навсегда избавиться от них, хватит всего одного, но проведенного по всем правилам дрифта. Но что, если нет? И пусть вероятность и семидесятипроцентная, но есть же еще оставшиеся тридцать – и все может пойти совершенно непредсказуемо.
Но, в то же время, Ньютон понимает, что ему не хочется страдать еще и манией преследования – вдобавок ко всему тому, что у него уже имеется. Он уже подумывает о том, чтобы вновь отказаться от полноценного сна по ночам, делая короткие перерывы в течения дня. Ему уже приходилось однажды практиковать подобный эксперимент – он даже смог продержать почти целую неделю. Потому что Гайзлеру кажется, что если его мозг будет в спячке слишком долго, то Предвестникам будет легче до него добраться.

Они сейчас – словно бомба замедленного действия, которая может рвануть в любой момент.
Ньютон понимает это со всей ужасающей ясностью – но вместе с этим малодушно осознает, что, скорее всего, не будет больше ощущать перманентное присутствие Германна в своей голове.

И эта дилемма практически разрывает его на части.

Нарушение трудовой дисциплины? И Ньютон невольно вздергивает брови, на мгновение картинно оглядываясь по сторонам. Чувак, ты серьезно? Да никто ничего не узнает, даже если мы с тобой сейчас…

Мысль обрывается в его голове, потому что Готтлиб вдруг поднимает на него взгляд, смотря прямо в глаза, и Ньютон вдруг снова задерживает дыхание, невольно подаваясь вперед.
А после приятное ощущение ладони Германна на его бедре пропадает, и тишину между ними прорезает вопрос, который, на самом деле, висел между ними уже давно. И Гайзлер чуть хмурится, с пару секунд всматриваясь вниз на свои ботинки, а затем обращает взгляд на макушку Готтлиба.

Хэй, – так же тихо произносит Ньютон, касаясь ладони Германна и сжимая его пальцы (потому что плевать он хотел на трудовую дисциплину), а затем вздыхает, качая головой. – Конечно же, нет. Когда я говорил это… На самом деле, я не имел это в виду.

Это все моя неспособность брать на себя ответственность. Из-за этого иногда веду себя как настоящий козел.

Скользнув большим пальцем по костяшкам на ладони Германна, Ньютон опускает взгляд, с несколько мгновений глядя на их руки, и в очередной раз отмечает, насколько же они непохожи – тонкие длинные пальцы Германна и его – несуразные, все в каких-то царапинах и пятнах (сейчас, спустя три месяца, Гайзлер начинает подозревать, что это след от кайдзю блю на его безымянном пальце вряд ли уже сойдет).

– Я сказал это не всерьез, правда, – подняв взгляд на Готтлиба, добавляет Ньютон, чуть сжимая его пальцы. – Я вообще особо не соображал в тот момент, потому что мне было страшно до усрачки – но в итоге я даже относительно легко отделался. Если так можно сказать, – добавляет он с невеселой усмешкой, а затем, спустя несколько секунд, произносит чуть тише: – Германн, прости меня. Я такой идиот.

+1

5

- С этим я даже спорить не буду, - нарочито сурово отзывается математик, меж тем переворачивая ладонь вверх и сжимая пальцы биолога в ответ.

"Но мой идиот".
По крайней мере ему хочется так думать. От слов Ньютона легче, хоть тяжесть на душе и не отступает до конца, но, возможно, с частью этого груза - взаимного чувства вины - им придётся жить ещё очень долго, ежедневно искупая его друг перед другом и перед другими людьми.

- У нас есть неоспоримое преимущество перед кайдзю, - вдруг резко меняет он тему разговора. С этим постоянным взаимным считыванием эмоций и состояний их словесный диалог превратился в кашу: если кто-то вдруг будет слушать со стороны, ему будет временами крайне сложно понять хоть какую-то связь между репликами. - Они - биологические, но всё же точно так же запрограммированные под определённые цели роботы. Изначально лишённые личности и воли. Мы с тобой - две самостоятельные высокоразвитые единицы с собственной волей, и чтобы противостоять им, достаточно помнить, кто мы есть, - Германн подцепляет висящую на краю стола трость и встаёт, тяжело опираясь на неё. Обходит чуть выставленное вперёд колено Ньютона, чтобы оказаться ближе и положить свободную руку ему на плечо. - Что бы ты там себе ни думал, я считаю, что твою волю не так-то легко подавить...

- Доктор Готтлиб? - знакомый голос Геркулеса Хансена застаёт их обоих врасплох, и Германн едва не подпрыгивает от неожиданности, с огромным трудом подавив импульс убрать руку и отскочить от коллеги в сторону. Сила привычки. - Я могу поговорить с вами?

- Да, разумеется, - он всё же опускает лежащую на плече Ньютона руку, но медленно и с достоинством, а потом поворачивается к новому маршалу всем корпусом, обозначая таким образом своё внимание.

- Наедине, - коротко и многозначительно бросает Хансен, даже не глядя на Гайзлера, а затем сразу разворачивается и выходит обратно в коридор.

Германн открывает было рот, чтобы сообщить его спине что-то на тему "между нами всё равно нет секретов", но вспоминает, что перманентно активное общее пространство они держат в тайне, и просто закрывает рот, чуть виновато глядя на Ньютона. Постарайся считывать всё не слишком интенсивно, чтобы у меня снова не разболелась голова. Просить о приватности бессмысленно - это же Ньютон Гайзлер, да и нужно ли?

- И помни, - бросает он напоследок, хромая вслед за маршалом, - их всего лишь несколько миллионов. Нас - целых двое. И один раз мы уже надрали им зад.



- Мне доложили о вашем состоянии и ваших требованиях, доктор, - без дополнительных прелюдий начинает Геркулес. - Хочу заметить, что я не разделяю часть последних, но вынужден положиться на ваше профессиональное мнение. К тому же мне нужная ваша помощь.

- Я.. могу поинтересоваться, в чём? - неуверенно спрашивает Германн, решая от греха подальше проигнорировать первую часть реплики. Поначалу он гадает, не стоит ли ему выразить соболезнования по поводу гибели Чарльза, но почти сразу отметает эту мысль.

- Будущее, доктор Готтлиб, - Хансен выглядит плохо и дело не только во всё ещё болтающейся в локтевом бандаже руке. - Будущее неожиданно наступило, и нам придётся иметь с ним дело. ТОК вместе с программой Егерей были списаны и отправлены на полку, но теперь взгляды всего мира обращены на нас снова. Чиновникам придётся с этим считаться. Теперь они не могут просто взять и выкинуть на помойку то, что обеспечило спасение человечества, но это не значит, что из нас не вытрясут всю душу.

Германн только хмурится в ответ, сдерживая вдруг откуда-то взявшееся нетерпение и желание спросить, а какое всё это отношение имеет к нему.

- ООН собирает комиссию, которая рассмотрит нашу деятельность в прошедшие дни, - словно уловив его мысль (в виду последних событий это уже не кажется чрезмерной метафорой) всё же переходит ближе к делу Хансен. - Мы спасли мир, но у нас не осталось ни одного Егеря и мы потеряли почти всех рейнджеров. Третий день Разлом остаётся закрыт, но нет никакой гарантии, что он не откроется снова в любой момент.

- Маршал. Я вас уверяю... - всё-таки не выдерживает Германн, пытаясь намекнуть, что если не сам по себе провал, то как минимум взрыв ядерного реактора Бродяги отбросит Предвестников с их планами назад. На какое-то время.

- Я знаю, что вы хотите сказать, доктор, - его собеседник предостерегающе поднимает руку, пропуская внезапную инсубординацию мимо ушей. - Мы уже обсуждали это с мистером Чои, но это может быть временно, и гарантий всё равно никаких нет. - Он замолкает и ждёт, пока Германн медленно, очень медленно и неуверенно (потому что он сам не понимает пока, как именно относится к этому) кивнёт. - Мне нужны ваши отчёты - ваши и Гайзлера - всё, что вы знаете, все ваши цифры, все ваши прогнозы, все его инсинуации на тему клонов так, будто вы не дрифтовали с инопланетными мозгами. И отдельно, неофициально, всё, что вы знаете о них.

- Сэр... - Готтлиб бездумно перебрасывает вес тела на обе ноги и несколько секунд пытается сообразить, что бы ответить, но в итоге просто снова тяжело опирается на трость.

- И я хочу, чтобы вы присутствовали на заседании комиссии, - видимо, в этот момент на лице математика отражается неподдельный ужас, потому что Хансен протягивает руку и легонько касается его локтя, понижая голос на пару тонов. - Мы оба с вами знаем, доктор, как мне досталось звание маршала. И оба знаем, что я для этой позиции совершенно не гожусь. Я - рейнджер и моё место в копите Егеря, а не в Командном центре в парадной форме, - он замолкает и убирает руку, глядя куда-то в даль коридора. - Возможно, меня заменят кем-то другим, но пока Корпус - моя ответственность. А там будет ваш отец.

- Господи, - это вырывается само собой гораздо раньше, чем Германн оказывается в состоянии полностью осознать масштаб сказанного.

- Доктор Готтлиб, мне нужно ваше присутствие, - повторяет Геркулес, так и не глядя на него. - Всей программе нужно ваше присутствие: она давно стала вашим детищем куда больше, чем его. Вес вашего слова больше, чем десятки озвученных мной причин, тем более теперь, когда она более чем доказала свою основательность.

Он молчит, глядя на маршала совершенно пустым взглядом, пока в голове ворочаются мысли разной степени кощунственности и, пожалуй, глупости. Готтлиб против Готтлиба. Германн, средний сын, против Ларса, главы семейства, подавлявшего волю всех своих детей с момента их рождения. Да, Хансен - далеко не Пентекост и в таком контексте у Германна, пожалуй, куда больше шансов. Прошлый раз у него даже не было права слова, теперь он - полноценный противник. Отчего же тогда такая слабость в обеих  ногах? Отчего дрифтовать с инопланетным роем легче, чем противостоять собственному отцу?

- И я хочу, чтобы вы полностью понимали, что происходит, - маршал наконец снова смотрит на учёного, но теперь в его взгляде больше стали пополам с чем-то незнакомым. Это не привычная суровость и не такое знакомое нетерпение, не требовательность, это.. скорее предупреждение. - Пока вы отлёживались в медицинском, я провёл три брифинга с офицерами Командного. Теми, что в курсе вашего безрассудного поступка. Это самые верные Пентекосту люди, и они таковыми остаются и уважают его решения до конца, поэтому ваша тайна в безопасности, но я не могу сказать того же о докторе Гайзлере.

- Что, простите? - когда Геркулес только заговорил о безрассудном поступке, Готтлиб напрягся, потенциально ожидая чего угодно, но подобное развитие ситуации в голову ему отчего-то не приходило.

- Некоторые из тех, кто в курсе, находятся под ложным впечатлением, что именно его выходка спровоцировала Двойное Явление, - так медленно и хмуро проговаривает маршал, что Германн невольно задаётся вопросом относительно его собственного мнения. - И тем самым потерю близнецов Вей, Тайфуна и Альфы, почти потерю Кайдановских. Я бы сказал, что ему лучше не попадаться на глаза техникам Тайфуна, но я уверен, что слухи не расползлись так далеко.

Пока он говорит, Готтлиб снова ощущает знакомую тошноту, подступающую к горлу и в комплект к ней лёгкое головокружение. Как вообще такое может быть? Насколько...

- Сэр, - он буквально вынужден выдавливать из себя слова, чтобы не оказаться затянутым в пучину безрадостных мыслей. - При всём уважении. Двойное Явление произошло бы в любом случае, вне зависимости от действий доктора Гайзлера.

- Я читал ваш рапорт, доктор. По вашим собственным словам у нас было ещё несколько суток пока Разлом стабилизируется. И в обычное время даже два кайдзю вряд ли бы были большой проблемой для трёх Егерей. Но они были подготовлены. Как будто они знали.

Тишина повисает неожиданно: Геркулес явно сказал всё, что имел в виду, Германн же ещё не нашёлся, что ответить. Он прикрывает рот рукой и сканирует свою память на предмет воспоминаний о том брифинге, как обычно, переросшем в спор с Ньютоном и адекватностью. Что именно он им сказал? Как именно потом сформулировал окончательные выводы? Отачи знала, где его искать. Отачи пришла за Ньютоном. Он вдруг понимает, что молчит не потому что слова кончились, а потому что он теряет ощущение себя в пространстве.

- Возможно.. - продолжает меж тем Хансен, и его голос слегка дрожит. - Что, если он их спровоцировал? Что, если бы не его безрассудство, мы бы спокойно добрались до Разлома и могли выполнить задание? Что, если..

- Сэр..

- Что ещё они могли через него узнать, Готтлиб?! - он повышает голос и даже делает шаг вперёд, почти напирая на Германна и заставляя того отшатнуться к стене. - Понимаете теперь, что если я так реагирую - а я пытаюсь быть понимающим, потому что.. Я знаю, что вы хотите сказать, что без полученной им информации мы бы просто подорвали сами себя и прощай надежда. Слишком много вероятностей, вам не кажется? Но даже если я сомневаюсь и задаюсь вопросами, представьте себе людей из ООН.

- Что вы предлагаете? - спрашивает Германн с закрытыми глазами. Его голос звучит слабо и неуверенно из-за смеси шока и страха, взбирающегося по нему откуда-то из глубин на самый верх и парализующего его голосовые связки.

- Я могу защитить вашего Гайзлера, пока он принадлежит ТОК, - спокойнее продолжает маршал. - Вы можете защитить Гайзлера, пока он держит язык за зубами и ведёт себя соответствующе.

- Вы сказали "неофициально", - Германн вдруг вспоминает предшествующую этот кошмар часть диалога. - Хотите, чтобы мы объяснили закрытие Разлома без упоминания дрифта? И отстояли честь Корпуса? Как вы это себе представляете?

- Он объяснил, мы с вами отстояли, - поправляет Геркулес, выпрямляя спину и возвращая себе часть прежней грации. - Вы же учёные, придумайте что-нибудь. У вас нет другого выбора, доктор Готтлиб, если вы хотите сохранить вашего Гайзлера в целости. Все его выходки, может быть, и могут показаться простительными на фоне достигнутого результата, но теперь настали мирные времена. В их период частенько некогда военных героев отдают под трибунал.

- Вы шантажируете меня благополучием доктора Гайзлера? - растерянно переспрашивает математик, пытаясь себе представить, А Что Же В Такой Ситуации Сделал Бы Пентекост.

- Я хочу, чтобы у вас не было ложного представления о том дерьме, в котором мы с вами оказались, несмотря на то, что спасли мир, - просто отзывается Хансен, пока взгляд Германна медленно опускается в пол и замирает на его ботинках. - Чтобы вы осознавали, что у ваших действий есть последствия. И они носят глобальный масштаб. И что я на вашей стороне. Вы - лучшие учёные планеты с доступом к знанию о других мирах и мои научные офицеры, и я хочу, чтобы так и оставалось. Это ясно?

- Да, сэр.. - кивая, Германн смотрит ему прямо в глаза, но сил отдать честь в нём внезапно не осталось, да и желания, того самого, всегда горящего в нём огнём, нет даже близко.

Геркулес смотрит на него ещё мгновение, будто ожидая этого, будто решая для самого себя, значит ли эта перемена что-то особенное (что он совершенно точно не Стакер Пентекост, например?), затем всё же тоже кивает и покидает учёного, маршируя по коридору навстречу не менее сложным и деликатным делам.

Германн чувствует себя сбитым с толку. Потерянным. Напуганным. Неуверенным. Они герои человечества или враги? Они оружие людей против Антивселенной или наоборот? Что действительно думает об этом Хансен? Каков его план? Голова снова начинает кружиться, и ноги почти подкашиваются, и чтобы не упасть, Готтлиб вынужден схватиться за стену.

Ньютон!

Отредактировано Hermann Gottlieb (03.05.18 16:49)

+1

6

Твой идиот, а чей же еще.

Ладонь Германна на его плече ощущается приятной теплой тяжестью, а его слова действительно укрепляют надежду на то, что вместе они с легкостью могут на раз-два разделаться с кем угодно. А разве может вообще быть иначе?

Помнить, кто мы есть. Это ведь так просто, не так ли?

Когда в их пространство вдруг врывается кто-то третий, Ньютон едва ли сам не подскакивает – но он искренне горд за Германна, который в этот момент почти не дергается и, что самое главное, не отдергивает руку.
Гайзлер вздергивает брови, обращая, наконец, взгляд на внезапно нагрянувшего Хансена, а затем тут же хмурится.
Потому что ему вдруг чертовски не нравится это «наедине».

Когда Германн бросает в его сторону взгляд, Ньютон смотрит на него с тревогой в глазах, но после тихо фыркает себе под нос. Какая приватность, чувак, я понятия не имею, как вырубить эту штуку! Даже если бы очень сильно хотел.

Всего лишь несколько миллионов, говоришь? Вау, чувак, просто супер, ты мастер успокоить, – чуть насмешливо отзывается Ньютон вполголоса, улыбаясь в спину Германну. – Конечно, такая ерунда!

Надрали им зад? Кажется, я на тебя плохо влияю. Хотя нет – хорошо влияю.

А потом он понимает, чем же ему так не понравилось это «наедине».
Гайзлер замирает посреди лаборатории, не в силах контролировать интенсивность считывания – да и как вообще ее можно контролировать в тот момент, когда происходит такое?!
Ньютон чувствует, как сердце начинает биться где-то в горле, а ладони неприятно потеют. Он боится лишний раз пошевелиться или вздохнуть – а, может, Гайзлер просто сейчас не в состоянии ни на то, ни на другое.

Это все настолько дико, что хочется кричать.
Это все настолько похоже на то, что он сам себе представлял в своих самых нерадужных перспективах, что ему вдруг становится страшно до тошноты.
Он не знает, чья это паника – его или Германна. Да и какая сейчас разница?

Что, если он их спровоцировал?
Что еще они могли через него узнать?!
Что, если бы не его безрассудство…


Он думал об этом.
В тот момент, когда Отачи вот-вот должна была разгромить убежище, Ньютон подумал о том, что, быть может, ему действительно стоило сдаться ей. И, возможно, тогда бы было намного меньше жертв, намного меньше смертей.
Если я вам так нужен – пожалуйста, вот он я! Только не трогайте больше никого.
Гайзлер видел панику в глазах людей, слышал их крики и плач и понимал, что отчасти это все из-за него. Потому что Отачи пришла именно за ним – она знала, в каком убежище находился Ньютон, потому что он был с ней связан. Как и связан с остальными сотнями и тысячами тварей по ту сторону тихоокеанского разлома.

Но, несмотря на все это, Гайзлеру ужасно не хотелось умирать.
Возможно, такой исход устроил бы всех. Но, возможно, все пошло бы совершенно иначе – гораздо хуже и трагичнее для всего человечества.
Потому что тогда не было бы их с Германном совместного дрифта с детенышем Отачи, и они бы не узнали то, что в итоге и спасло всех. Помогло спасти всех.
И в тот момент Ньютон не сдался, потому что он знал – ему еще удастся вытянуть из этих тварей информацию. Он знал, что ему во что бы то ни стало нужно вытащить эту информацию – потому что иначе человечеству крышка.

И тогда это казалось единственно правильным решением. Единственным решением.
А сейчас все оказывается с двойным и тройным дном – и осознание этого факта просто взрывает Ньютону мозг.
Забавно, что он даже не успел толком побыть рок-звездой, а его уже практически считают опасным и неблагонадежным.

Гайзлер слышит, как Германн зовет его – слышит и тотчас же подскакивает, срываясь с места и почти выбегая в коридор.
Ньютон не знает, его ли голова так кружится или же это он пропускает через себя ощущения Готтлиба – однако он успевает вовремя, чтобы подхватить Германна, ведя того в сторону лаборатории.

И все это время Ньютон молчит, хоть и внутри его почти раздирает на части от эмоций и чувств; молчит так долго, что ему самому становится страшно.
Он молчит, потому что, черт возьми, не представляет с чего начать.
Он молчит, потому что знает – если он откроет рот, то его будет не остановить. И тогда помоги всем господь.

Ньютон молчит непривычно, непозволительно долго. Молчит все то время, пока, осторожно придерживая Германна, усаживает того в его кресло. Молчит даже в своей голове, хоть и чувствует, как на виски давят сотни мыслей, которые уже вот-вот готовы сорваться с языка…

А потом как-то резко Ньютон вдруг теряет всю свою решимость, опуская плечи и растерянно замирая на полпути к своему столу, сжав ладони в кулаки.
Развернувшись к Германну, он с несколько секунд смотрит на него с нечитаемым выражением на лице, а потом коротко улыбается уголком губ, опуская взгляд куда-то в пол.

– Германн, а ты говорил, что не будет никакого подвала, – фыркнув, тихо произносит Ньютон, потирая ладонью затылок, пытаясь не выдать своим видом, насколько его сейчас трясет и буквально выворачивает наизнанку, но понимает, что скрывать это от Готтлиба совершенно бесполезная затея. Да и притворяться у него никогда не получалось.

Перспектива быть запертым где-то глубоко-глубоко от греха подальше еще никогда не казалась Гайзлеру настолько реальной.

Ему вдруг совершенно не к месту становится интересно – не будь между ним с Германном этой ментальной связи, что бы тот рассказал Ньютону? Передал бы он все детали разговора, как они есть, или же что-то скрыл бы для его же собственного блага?
И сейчас Гайзлер понимает, что, на самом деле, предпочел бы не слышать и половину всего того, что сказал Хансен – потому что теперь ему как-то придется с этим смириться и как-то это все переварить.
Ньютону кажется, что его вот-вот стошнит.

Он чувствует, как его кончики пальцев начинают подрагивать в противном навязчивом треморе – и Ньютон, вернувшись к столу Германна, подхватывает первую попавшуюся ручку, тут же начиная ей щелкать, чтобы хоть немного унять эту дрожь, которая едва ли не начинает прошивать все его тело.

– И вообще, я не понимаю – что нельзя было это все рассказать в моем присутствии? Это же и меня тоже касается, между прочим! Или меня уже заранее списали со счетов? – чувствуя, как начинает закипать, выпаливает Ньютон, взмахнув руками и разворачиваясь на каблуках и из последних сил пытаясь не сорваться на крики. – Или он все еще обижается из-за того, что я назвал его фашистом?
И Гайзлер понимает, что не может сдержать на этих словах короткого смешка, потому что это все чертовски глупо и вообще не к месту – но тот получается каким-то нервным и рваным, на грани с истерикой.

Или Хансен думает, что я как ретранслятор – сразу же перешлю все своим любимым кайдзю? Да, чувак, только и мечтаю об этом!

«Вы же ученые, придумайте что-нибудь!», – передразнивая Хансена, произносит Ньютон, начиная ходить туда-сюда, потому что стоять на одном месте ему уже физически некомфортно. – Черт, чувак, я просто о-бо-жа-ю это. И что это вообще за «ваш Гайзлер», как будто я домашний питомец какой-то…

Он вдруг останавливается, тяжело вздыхая, и, щелкнув ручкой в последний раз, подходит к столу Германна, отбрасывая ее куда-то в сторону. Ему сейчас настолько все равно, что он просто садится на пол, у кресла Готтлиба, подтягивает к себе колени и откидывается спиной на выдвижные ящики, ручки которых тут же впиваются ему в позвоночник.
Но так даже и лучше.

Ты правда думаешь, что Хансену можно доверять? – хочется спросить Ньютону у Готтлиба, но тотчас же понимает, что другого выбора у них нет. Пусть даже Хансен далеко и не Пентекост, но в данном случае им действительно не на кого больше положиться.
Воистину, решиться на дрифт с кайдзю (оба раза!) было куда легче, чем все то, что происходит сейчас.

– Еще и твой отец… – вполголоса произносит Ньютон, поднимая взгляд на Германна, а затем протягивает руку, чтобы коснуться его ладони, как-то обессилено свисающей с подлокотника, и сжимает его пальцы в своих.
И ему все равно, даже если сейчас кто-нибудь зайдет.

Гайзлер никогда не встречался лично с Готтлибом-старшим, но теперь благодаря дрифту он может иметь довольно красочное и полное представление о нем. Не-свои воспоминания прошивают насквозь, заставляя поежиться – и на мгновение Ньютону кажется, что он вот-вот затеряется в них. Приходится зажмуриться и чуть сильнее сжать пальцы Германна.

– Чувак, что бы ты там о себе ни думал, – тихо начинает Гайзлер, поглаживая ладонь Готтлиба и смотря застывшим взглядом куда-то перед собой, прежде, чем поднять взгляд на Германна. – Ты в миллиард раз круче, чем твой отец. Ты спас этот чертов мир, пока он надеялся удержать кайдзю с помощью стены – серьезно, что ли?! Типа, это вообще-то то, в чем кайдзю профессионалы – ломать чертовы стены! Но ты, – Ньютон замолкает на секунду, глядя на Готтлиба, а затем добавляет с улыбкой: – Ты даже круче, чем рок-звезда. И мы еще всех сделаем… Я надеюсь.

Отредактировано Newton Geiszler (04.05.18 11:34)

+1

7

Паническая атака.
Это паническая атака, - говорит он себе, пытаясь удержаться на ногах. Узнать состояние удаётся по описанию - сам Готтлиб никогда не страдал подобным раньше, но, судя по всему, всё бывает в первый раз. К тому же в этом нет совершенно ничего удивительного после их чудесного опыта. Однако он не успевает провалиться в кошмар полностью, потому что его вдруг подхватывает пришедший на зов Гайзлер и шквал его собственных, с трудом сдерживаемых чувств.

Они молчат оба: Ньютон - забравшись в метафорическую раковину и обеими руками  заткнув себе рот; Германн - пытаясь не захлебнуться потоками его сырых эмоций, максимально стойко пережидая бурю. Он чувствует себя виноватым снова и на это раз во всём сразу - что не защитил Ньютона сейчас в достаточной степени, что позволил маршалу так о нём говорить, что допустил это всё в принципе, что не был рядом с Ньютоном в тот момент, когда это было по-настоящему критично. Никто из них никогда не был рядом. Когда Германн отстаивал свою теорию о множественных явлениях, он увлёкся, потому что напряжение росло, и Гайзлер высмеял его. Он не верил в него тоже. Оба хороши - оба настолько упрямые ослы, что это чуть не стоило им друг друга, а человечеству существования.
Повезло.

Биолог усаживает его обратно за стол и сразу же уходит, отчего Германн сразу чувствует, как отступившая было паника снова обхватывает ему горло своей холодной когтистой лапой, почти лишая возможности дышать. Разве может быть так плохо? Теперь, когда достигнута цель последних десяти лет? Теперь, когда угроза кайдзю отпала (даже если это временно. насколько временно?). Когда бой закончен и кровопролития прекратятся? Как такое может быть? Они все мечтали о жизни после кайдзю, но правда в том, что никто уже не представлял, как это. Целое поколение детей выросло в мире, который дышал страхом, который забыл о том, что такое планировать завтрашний день.

Германн смотрит на свой стол. На блокноты своих вычислений, на стопки рапортов, графиков и жалоб. На внешние жёсткие диски с данными и километры ленты с острыми узорами сейсмограмм. Закрытие Разлома не означает роспуск ТОК, равно как и не знаменует конец кей-науки. Она слишком обширна и затрагивает теперь все сферы человеческой жизни. Она - словно кости Реконера, через которые проросли новые жилые и торговые кварталы, в черепе которого разбили храм. Метафора и суть человеческого выживания. Так и кей-наука останется им в наследство - тысячи километров суши и воды, поражённые кайдзю блю, жертвы отравления среди людей, заражённая и кое где очевидно мутировавшая флора и фауна. Кости и останки этих тварей, теперь уже редкие, но всё ещё сохранившиеся стараниями профессионалов - даже к ним многие с последних атак всё ещё продолжают поступать.

Он не представляет себе конец, он не видит даже примерного горизонта у открывшегося когда-то перед ними нового непознанного поля. Это кошмар для планеты и подарок для Науки, которая в какой-то момент упёрлась в потолок, усиленный обескураживающим комфортом, который настолько устраивал человечество, что то забросило даже космическую программу. Германн когда-то мечтал стать лётчиком. Потом астронавтом. Потом он не мог оторвать глаз от блестящих панелей Егерей. Но судьба распорядилась иначе и он был вынужден продолжить мечтать о цифрах и пыли мела на своих пальцах. Ну, и иногда, когда его контроль просачивался сквозь пальцы - о Ньютоне Гайзлере. Но только во сне. И вероятность потерять его сейчас вселяет в Готтлиба почти священный ужас.

- Не будет. Никакого. Подвала, - единственное, что он произносит в ответ, когда Ньютон всё же оборачивается обратно, а потом просто скрючивается в кресле и пережидает очередную бурю, на этот раз менее метафорическую, выливающуюся вовне. Ньютон более чем в праве.

- Ну... - не сразу отзывается Германн, когда биолог слегка успокаивается, - ты назвал его фашистом минут за пять до того, как его сын взорвался, расчищая Бродяге путь, так что.. Я думаю, да, он всё ещё немного обижен. Помимо всего прочего.

Чарльз был тяжёлым в общении. Легко выходил из себя, не лез за словом в карман и не чувствовал необходимости в такте или уважении там, где мог выставить напоказ свои истинные мысли и чувства. Кто-то сказал бы, что он был козлом. Кто-то - что виноват во всём как Геркулес, несмотря на его нарочитую мягкость в общении с другими рейнджерами. Интересно, что Германн так и не смог вспомнить ни одного собственного конфликта с Хансеном-младшим за период, что он обслуживал Эврику и что они находились вместе с Конг-Конге, когда как Геркулес явно и неприкрыто недолюбливал научный отдел за их с Ньютоном манеру работы. Хотя, казалось бы, должно было бы быть наоборот.

Математик легонько сжимает пальцы Ньютона в ответ, продолжая размышлять о его словах. Это неправильно. Неправильно говорить, что он круче его отца и - тем более - круче рок-звезды, с учётом того, что он ничегошеньки не сделал, просто стоял рядом с настоящим героем и условно держал его за руку, разделяя нейронную нагрузку, принимая на себя часть потока так, как должен был ещё в первый раз... К чёрту это всё!

Даже если он всё же подвёл Ньютона, прошлое он уже не изменит. Зато может извлечь из него урок и сделать выводы. Он может купаться в своём чувстве вины, в своём страхе, в гнетущих мыслях о своём несовершенстве - как внешнем, так и внутреннем, может даже оттолкнуть Ньютона из отвращения к себе и неспособности поверить в то, что его может ждать что-о хорошее. А может... может просто довериться потоку времени, что неумолимо прибивает их друг к другу, довериться дрифту.

Так что он сползает с кресла, игнорируя агрессивные протесты ноги, и кое-как подгибает её со второго раза, устраиваясь почти напротив Ньютона, хоть ему и приходится несколько раз поморщиться - она не привыкла к таким упражнениям (сколько лет он уже не был на физиотерапии, пять?) и в целом подобному обращению. Из этого положения всё уже самую малость проще - опереться на одну руку и использовать колени Ньютона для дополнительный поддержки, снимая часть напряжения со спины, чтобы податься вперёд, обхватить его шею второй рукой и поцеловать. Медленно, но настойчиво, наконец имея это в виду и намереваясь насладиться процессом, а не урвать парочку случайных. Разумеется, если Ньютон не будет возражать.

Мне жаль, что результат не соответствует твоим ожиданиям. Мир - крайне неблагодарен и отвратительно жесток, особенно по отношению к тебе. Но я рад, что ты решил его спасти.

+1

8

И некоторое время они так и сидят в тишине, в которой сейчас особенно остро ощущается это прикосновение – ладонь в ладони, переплетение их пальцев.
На самом деле, с тех пор, как между ними установилась эта нейронная связь, абсолютно тихо теперь никогда не бывает – по крайней мере, для Ньютона так точно. Потому что постоянно между ними есть это тихое и едва заметное, но ощущаемое всеми органами чувств ощущение присутствия друг друга. Оно похоже на белый шум на самых низких децибелах, как будто перманентное фоновое шипение – но вместе с этим и невероятно уютное, в которое порой хочется завернуться, как в теплый плед. Германн всегда где-то в подкорке, и его мысли всегда текут размеренным потоком где-то параллельно мыслям Ньютона.
Это одновременно ощущается и как нечто невероятно странное, и как то, чего ему самому действительно не хватало все это время – и Гайзлер просто не знал, что это именно вот то, в чем он так сильно нуждался.

Ньютон вдруг слишком теряется в своих мыслях – однако когда их с Германном тактильный контакт разрывается, Гайзлер ощущает это тотчас же, вздергивая брови и вопросительно глядя на Готтлиба.
А потом Германн вдруг встает со стула – и не просто встает со стула, а опускается на колени рядом с Ньютоном. И Гайзлер даже ничего не может сказать и просто глядит на Готтлиба абсолютно ошалелым взглядом, чуть морщась вместе с ним, когда фантомная боль прошивает и его колено тоже.

А потом Германн целует его.
Германн целует его, и Ньютону кажется, что его сердце вот-вот разорвется ко всем чертям – потому что сейчас оно стучит невероятно громко и быстро.
И первые полторы секунды Гайзлер сидит, широко открыв глаза, а затем, судорожно втянув носом воздух, зажмуривается и подается вперед, прихватывая пальцами лацкан пиджака Германна.

Возражать? Да ты, должно быть, шутишь.

Ньютон отстраняется лишь на полсекунды, чтобы сдвинуть мешающиеся очки на макушку, а затем притягивает Германна обратно, выдыхая ему в губы и целуя в ответ с не меньшим энтузиазмом.

И им все равно – даже если кто-нибудь сейчас зайдет в лабораторию. А если кто-нибудь все-таки посмеет зайти, то Гайзлер точно запустит во вторженца чем-нибудь тяжелым.
И к черту вашу трудовую дисциплину.

Решил спасти?
На самом деле, если так подумать, то Ньютон ничего и не решал вовсе – он просто делал. Делал то, что считал нужным и правильным в тот или иной момент времени, не задумываясь лишний раз и не терзаясь муками морального выбора.
Потому что на это совершенно не было времени.
У него не было альтернативы не_спасти мир – потому что подобный исход даже не рассматривался. В конце концов, Ньютон даже не был уверен в том, что ему вообще удастся добраться до конца в целости и сохранности – потому что ему запросто могло поджарить мозги еще при первом дрифте с кайдзю.
Ну а после все как-то завертелось между собой.

Но сейчас, рефлексируя над всем этим, Гайзлер понимает – несмотря на все то, что происходит теперь, выпади ему второй шанс, он бы все равно сделал все точно так же.
И так же бы спас мир.

Но черта с два у меня бы это получилось без тебя. Так что не смей преуменьшать свою значимость, слышишь меня?

И в какой-то степени Ньютон даже уже привык. Привык к тому, что мир из раза в раз, снова и снова отказывается воспринимать его всерьез – за столько-то лет уже можно было. С самого начала мир дал ему ясно понять, что в его случае ничего не будет просто так, по щелчку пальцев – и придется едва ли не прогрызать себе путь вперед.
И со временем Гайзлер на самом деле привык к тому, что ему чуть ли не на каждом шагу приходится доказывать свою состоятельность, приходится прыгать выше собственной головы и до тошноты маячить у всех перед глазами – и привык к тому, что в конечном итоге этого все равно никогда не будет достаточно.

Это преследует Ньютона Гайзлера с самого детства, проходит насквозь через всю его юность, остается жирным пятном на его научной карьере – и влепляет ему подзатыльник даже теперь. Сейчас так и вовсе это все кажется каким-то эпичным апогеем всего того, что с ним когда-либо случалось.
Быть может, его усилий никогда не будет достаточно в принципе, и совершенно не важно, что это – шесть докторских или же спасение этого гребанного прекрасного мира.

Но, по крайней мере, у него есть человек, для которого он безоговорочно может быть той самой пресловутой рок-звездой.
А большего ему и не нужно.

Они отстраняются друг от друга в тот момент, когда уже кислорода катастрофически не хватает – и Ньютон, сделав судорожный вдох, прижимается своим лбом ко лбу, прикрывая глаза.
И с несколько секунд он просто вслушивается в эту мерно гулящую тишину мыслепотока в их с Готтлибом головах, которая сейчас напоминает мерный плеск волн о берег.

– Оу, черт, чувак, твоя нога… Вставай! – уже сам чувствуя тянущую боль в колене, запоздало спохватывается Гайзлер, поднимаясь сам и помогая встать Германну.
А после Ньютон обнимает его, утыкаясь носом в плечо, все еще не в силах разорвать окончательно этот тактильный контакт. Ему хочется сказать так много, но в этот момент Гайзлер вдруг оказывается не в силах облечь все это в более или менее адекватные слова.
И потому он произносит в резонирующую тишину их с Германном дрифта тихое –

спасибо.

И надеется, что этого будет достаточно, чтобы описать хотя бы часть того, что он чувствует.

– Так, значит, нам надо сочинить Хансену отчеты, да? – уже вслух чуть глухо бормочет Ньютон, все так же не отлипая от Германна, а затем добавляет с нарочито трагичным вздохом: – И неужели для этого я получал свои шесть докторских, чтобы сейчас выдумывать липовые данные, как какой-нибудь первокурсник-прогульщик, пишущий свой первый реферат?

+1

9

Публичное выражение чувств.

Пу6личн0е.
Выр4ж3ни3.
Чув5т8.

Насколько сильно вторжение доктора Ньютона Гайзлера перелопатило его сознание, что изменения настолько очевидны? Лёгкость, с которой он касается других людей, выбор слов, инсубординация, манеры. То, что Германн сделал сейчас, то, что он делает сейчас - нарушение как минимум двух его основных правил, непрофессионализм, беспечность, импульсивность... Но с чего это пошло? Откуда изначально взялся запрет на выражение чувств при других людях? В публичных - рабочих, не приватных - местах.

Говорят, все проблемы родом из детства. Ну, может быть, далеко не все, но зажатость и чопорность Германна явно своим истоком имеют его. Ларс, Ларс Готтлиб никогда не приветствовал эту порочную сторону человеческой натуры - чувства, особенно неконтролируемы, особенно направленные на него. Ларс считал, что его детей не должно быть слышно, их должно быть только видно, и то, когда и как он этого захочет. Правило о невыражении чувств родилось где-то там, в глубине истории их семьи, возможно, ещё при его знакомстве с матерью Германна, возможно, после рождения Дитриха. Он точно знает, что Карла уже знала все правила игры и тихонько нашёптывала Германну на ухо, как нужно себя вести, чтобы  не доставлять отцу неприятности, и как можно себя вести, когда он их не видит. Но даже в такие моменты ему казалось, что отец знает, что он обязательно поймёт всё, когда увидит Германна в следующий раз. Чувство вины и страх смешивались в нём в ядрёную смесь отвращения и ненависти к себе, к чувствам, к их проявлению, к людям, которые себе это позволяли.

Со временем его тело почти превратилось в неприкосновенную территорию для всех, кроме самого ближайшего круга - его братьев и сестры - и чтобы держать людей как можно дальше от малейшего желания выразить в его присутствии чувства, Германн отгородился от них Правилами. Целым набором. Жёстких, и конкретных, неприкосновенных, как он сам. Ровно до того момента, как в его лабораторию вошёл Ньютон Гайзлер.

Мерный плеск волн о берег.
Да, наверное, это самое близкое ощущение, хоть в последнюю декаду большие водоёмы и перестали ассоциироваться у людей со спокойствием и безмятежностью. Океаны и моря и в мирное время славились своим грозным, переменчивым нравом, а уж после того, как из одного из них вышел кайдзю... Для многих и многих волны и океаническая гладь стали синонимом скрытой угрозы, источником тревоги и предвестником смерти. Все эти десять лет большая часть людей стремилась уехать как можно дальше от берегов, перебираясь в глубь материков и покидая острова, Германн же до сих пор не знает, что именно чувствует сейчас по отношению к океану. Но эта метафора, что использует против воли Ньютон, скорее своего рода воспоминание, она откуда-то из времён до.

Нога и правда ноет всё больше и больше с каждой минутой - вечером его ждёт кромешный ад или три таблетки обезболивающего (он ещё не решил), так что он не слишком сопротивляется неожиданному порыву биолога поднять их с пола. Впрочем, Ньютону то ли не хватает практики, то ли это его природное отсутствие деликатности, но вздёргивает он Германна с пола слишком резко. Да уж, от подобных трюков либо придётся оказаться, либо им нужно будет долго практиковаться, прежде чем... Прежде чем Ньютон сможет адаптироваться к его хромоте в новом аспекте. Надо же, он уже так легко забегает вперёд.

Объятия успокаивают, и Германн даже не успевает заметить, как его руки автоматически оплетают Ньютона в ответ. Это так естественно, и его миниатюрное тело так идеально прилегает к телу Германна, что может показаться, что так и было задумано изначально. И обнимись они хотя бы единожды так крепко, всё стало бы понятно давным давно. Одна из рук Готтлиба скользит вверх и забирается Ньютону в волосы, поглаживает их и перебирает пряди так привычно, словно бы он делал это всегда.

- Каждый ли первокурсник-прогульщик, пишущий свой первый реферат, в состоянии обмануть комиссию ООН во главе с Ларсом Готтлибом? - вопросом на вопрос отзывается Германн, глядя куда-то перед собой. У него почему-то нет сомнений в том, что, если тот входит в состав, то как минимум на руководящей позиции или как можно к ней ближе. - Не хочу, но вынужден напомнить тебе, что маршал совершенно очевидно боится моего отца. Я имею в виду... он несколько лет сражался с кайдзю, чёрт, он со сломанной рукой вышел из кабины Эврики и пальнул из ракетницы Громиле прямо в морду, и он боится моего отца, Ньютон. Вероятно, - замолкнув на секунду, он пожимает плечами, словно рассуждая с самим собой, - причина в том, что спектр того, что монстр может сделать с человеком весьма ограничен, когда как у Ларса куда больше возможностей и богатое воображение. К счастью, у меня есть пара идей.

На мгновение он сжимает Ньютона крепче, целует его в растрёпанную макушку и отпускает, чтобы подцепить висящую на подлокотнике кресла трость и пересечь лабораторную черту, подходя к холодильникам с биологическими образцами.

- По сути нам с тобой не надо ничего выдумывать, - задумчиво говорит Германн, останавливаясь напротив нужных ему секций. - Нам всего лишь надо собрать уже имеющиеся у нас кусочки паззла так, чтобы никто не понял, что не хватает одного, всё объясняющего. Мой рапорт, моя прогнозирующая модель пойдёт им в том же самом виде, что я писал для маршала Пентекоста, можно даже взять тот экземпляр. Твоя часть - генетика. Как ты говорил? - Он подходит чуть ближе и почти стучит пальцем по стеклу, отделяющему его от кусков инопланетной ткани. - Образец из Манилы, собранный в 2014-м, и свежая ткань Мутавора. Твой отчёт по единой для обоих ДНК, твоя теория о том, что они клоны... Мы ведь и раньше знали, что Разлом ничто не берёт. Ни дроны, ни исследовательские зонды, ни батискафы, ни ракеты и ни подводные мины, он не принимал ничего, отбрасывая всё назад, - Германн разворачивается на каблуках, предусмотрительно приподняв больную ногу, и упирает трость в пол перед собой, чтобы опереться на неё обеими руками. - Развей эту теорию. Дикая догадка - если кайдзю это результаты технологического процесса генной инженерии, то почему Разлому не быть таким же? Если он отвергает всё наше, быть может, он спроектирован чисто для них? Теперь, - Германн расцепляет руки и делает шаг в сторону своих досок. - Вспомни то своеобразное "совещание", когда.. Когда ты упомянул дрифт, но представь себе, что этого не было. Что ты предположил, что Разлом может быть закодирован под генетический код кайдзю. Строго говоря, мы знаем о его природе достаточно, чтобы спекулировать. Он имеет атомарную структуру, нестабилен, закрывается и открывается, работает только на выпуск, потому что из него выходят кайдзю, но в него не утекает наш океан.

Он вдруг останавливается, издав короткий смешок, и замирает. Гигантский слив на дне океана. Потоки воды, обрушивающиеся на голову кого-то там - Предвестников - с той стороны или просто смывающие их в сторону. Почему они не подумали о генетическом кодировании раньше? Почему это никому не пришло в голову, в этом ведь столько смысла... Он чувствует себя глупцом, но по крайне мере есть шанс, что комиссию убедить будет чуточку легче.

- Ты высказал эту дикую догадку, - продолжает Германн чуть более глухо, и отстранённо, словно возвращаясь в тот вечер и вновь проигрывая события перед своим мысленным взором. Только те теперь двоятся в его сознании, отображаясь с двух разных точек зрения (и часть Германна хочет врезать самому себе за упрямую чёрствость по отношению к своему напарнику и желание выслужиться перед Пентекостом), а теперь ещё и перекрываясь третьей, прямо сейчас выдумываемой им версией. - Я сказал, что это чушь собачья, потому что так мы взаимодействуем, но когда маршал потребовал научного мнения, я сказал, что теоретически... - он замолкает и поднимает глаза на Гайзлера. - Это будет твоя идея, но моя ответственность, потому что решение маршал Пентекост примет, основываясь на моих выводах и подгоняемый моей моделью - у нас не будет выбора. Мы так и так проиграем, почему бы не рискнуть? - Теперь Германн смотрит только на свою доску, размышляя о том, не стоит ли переписать все новые уравнения в какой-нибудь супер личный блокнот и не стереть их сейчас, не дублируя ни на одном дополнительном источнике (что, если комиссия захочет осмотреть их лабораторию? что если отец увидит и поймёт?) - Это может сработать. Никакого дрифта, только удача, отчаяние и безрассудство. Почти безумие. Но выступление перед комиссией будет как защита всех твоих докторских за один раз. Опыт тебе пригодится, а мне Ларс уже ничего не сделает.

Отредактировано Hermann Gottlieb (05.05.18 19:25)

+1

10

В какой-то момент Ньютону начинает казаться, что он вот-вот начнет мурчать от удовольствия, потому что пальцы Германна слишком уж приятно перебирают его волосы на затылке. И каким-то образом Гайзлеру все еще удается следить за ходом его мыслей и даже улавливать слова.
Германн прав – комиссия ООН это, на самом деле, нечто гораздо более страшное и пугающее, чем то же Двойное и даже Тройное явление. Страшнее даже дрифта с мозгом кайдзю и маячащей вероятностью поджарить все свои мозги в один миг. И Ньютон уже чувствует, как где-то в солнечном сплетении начинает ворочаться липкое ощущение подступающей паранойи и паники, которое будет со временем только лишь сильнее накаляться и прогрессировать.

Германн говорит, что у него есть план, а затем отпускает Гайзлера, напоследок чмокнув в макушку – и на несколько секунд становится как-то даже немного пусто и неуютно. И потому Ньютон тут же невольно цепляется взглядом за фигуру Готтлиба, внимательно вслушиваясь и стараясь не пропустить ни одно слово.

Какой кошмар, он даже не пытается спорить – что с ним стало?
Но сейчас это было бы совершенно точно неуместно – случай не тот, да и масштабы пугающие, особенно если предположить, что в какой-то момент все может пойти не так.
Черт возьми, с кайдзю действительно все было намного легче.

На первый взгляд все действительно кажется просто – всего лишь убрать одну переменную из этого уравнения, заткнуть пустоты и подогнать факты так, чтобы те легли, как идеально подходящие друг к другу кусочки паззла. Ведь, по сути, они единственные оставшиеся ученые Кей-Науки – значит, им и карты в руки. Они могут играться с фактами и материалами так, как сами того пожелают – чтобы на выходе получить именно то, что им надо. Это ведь даже не обман – ничего нового им придумывать совершенно не нужно.
Всего лишь замолчать одну деталь – и все.

Сюда можно еще приплести паттерны их перемещений при каждом из нападений – чтобы лишний раз подтвердить теорию о том, что все кайдзю связывались между собой определенным образом – через единую сеть.

Это может сработать, – повторяет у себя в голове Гайзлер.
Это совершенно точно сработает, – хочется ему добавить. Но пока что об этом еще слишком рано говорить.

И пусть паника с паранойей никуда не деваются, но после этой воодушевляющей речи Германна Ньютону теперь куда больше верится в удачный исход всего этого мероприятия. А все то время, пока Готтлиб говорит, медленно шагая по лаборатории и даже осмеливаясь в этот раз подойти к хранящимся за стеклом образцам (чего он раньше ни за что бы ни сделал) – Гайзлер понимает, что любуется им, практически физически ощущая эту волну уверенности, что исходит от Германна в этот момент.
И становится вдруг совершенно неважно, что там думает о нем новоиспеченный маршал – потому что их целых двое и у них совершенно точно получится выйти из этого не то, что победителями – настоящими рок-звездами в самом что ни на есть полном смысле этого слова.

Германн вдруг обращает свой взгляд на доску, думая о том, чтобы на всякий пожарный засекретить все данные – и Ньютон едва ли не подскакивает на месте от резкого укола паники где-то под ребра. Ошалело выпучив глаза, он с пару секунд смотрит на Готтлиба с нечитаемым выражением на лице.

Нейромост, – наконец, произносит Ньютон, обращая свой взгляд в сторону того места, где совсем недавно стоял его собственноручно собранный агрегат – но, конечно же, там его уже нет, потому его как минимум перевозили один раз для инициирования нейронного рукопожатия с детенышем Отачи. А куда его дели потом? – Нейромост, который я собрал, Германн! Его нужно снова превратить в мусор, чтобы его не нашли чуваки из ООН, если они действительно соберутся сюда…

И теперь ему отчего-то кажется, что те совершенно точно захотят сюда нагрянуть – а еще лучше и без всякого предупреждения, чтобы максимально застать врасплох. На самом деле, это какой-то кошмар – неужели теперь все окружающие будут казаться ему потенциальными врагами?

Гайзлер подходит к своему столу – а, точнее, подрывается к нему так, словно комиссия из ООН уже стоит на пороге их лаборатории – и начинает рыться в бумажках, находя те, на которых он несколько дней назад схематично зарисовывал будущее устройство самодельного нейромоста. Это тоже стоит куда-нибудь спрятать – и как можно лучше.
Ну и как в таком случае не стать законченным параноиком?!

С несколько мгновений Ньютон рассматривает схемы, попутно судорожно думая о том, что еще стоит запрятать как можно более надежно, а затем откладывает бумажки в сторону, разворачиваясь обратно к Германну, и присаживается на край стола, как-то устало опуская плечи.

– Я чересчур паникую, да? – нахмурившись, тихо произносит Гайзлер, на мгновение опуская взгляд куда-то себе под ноги. Я просто не могу иначе, прости.
Его шесть докторских и правда даже не стояли рядом – в свое время от них не зависела его карьера, да что там – репутация всего ТОК. Как там сказал Хансен? У ваших действий есть последствия, и они носят глобальный масштаб.

– Нам надо будет все это прорепетировать, а лучше несколько раз, – фыркнув, добавляет Ньютон, улыбнувшись уголком губ. – Будет жутко стремно, если я случайно все испорчу… Мы же вместе отправимся на съедение комиссии?

+1

11

- Я не уверен, как сюда можно отнести паттерны их перемещений, - хмурится было Германн, - но мысль интересная.. Что?

Ньютон вспоминает про самодельный нейромост, и на его лице снова отображается та паника, которую Готтлиб так старательно пытался согнать последние несколько минут. Он вздыхает от досады, параллельно пытаясь вспомнить все подробности перемещения этой чёртовой машины в пространстве. Они вытащили её в город, разумеется, они вытащили её в город, как иначе было использовать её в полевых условиях. Потом была сборка и подготовка, потом дрифт, потом гонка за выживание, так что нейромост они банально бросили на месте "преступления", и в лучшем случае он угодил бы к Сборщикам, подотчётным Ганнибалу Чау, в худшем... Впрочем, нет, Чау, вроде бы был съеден, хоть Германн и не уверен до конца в его судьбе, а вокруг творилась такая паника и неразбериха, что им могло повезти. Помнится, он кричал на ухо парням из вертолёта, чтобы они обязательно вернулись и эвакуировали оборудование ТОК, так что есть небольшая надежда.

Пока Ньютон панически роется на своём столе - как он вообще умудряется что-то найти в этом хаосе? - математик шагает к одному из своих чтобы  взять рацию и связаться с Тендо. Если кто-то и знает что-то о текущем местонахождении нейромоста, то это он.

— Я чересчур паникую, да? - и снова плечи Гайзлера опадают, уже второй раз за последние полчаса. Сегодня цикл его настроений особенно нестабилен, и дико скачет от гиперактивности к почти полной апатии и депрессии. Он даже просит прощения, и это нравится Готтлибу меньше всего - слишком несвойственно для Ньютона, слишком странно звучит в его устах. Он не то чтобы против (пусть даже сейчас у того и нет причин извиняться), просто привычный характер их взаимодействия слегка нарушен (в том числе объятиями и поцелуями, и здесь он снова совсем не против), обычные паттерны их собственного поведения и даже их личностей отсутствуют, и это немного пугает. А сейчас, когда мир - спасённый их совместными с рейнджерами усилиями мир - трещит по швам и расходится в стороны, просвечивая ночными кошмарами, сейчас им бы очень пригодилось что-то привычное, что-то твёрдое и устойчивое, за что можно было зацепиться и заземлить свою идущую кругом голову. Но, видимо, цепляться им придётся исключительно друг за друга.

Германн замирает, уже нажав на кнопку включения связи, так что в лабораторию на мгновение проникает статика радиосигнала, с секунду хмуро, почти неодобрительно смотрит на Ньютона, а потом со вздохом отпускает её и качает головой.

- Не чересчур, - тихонько говорит он, как-то странно глядя на рацию и думая о чём-то совершенно другом. - К тому же очень правильное решение избавиться и от самого нейромоста, и от всего, что ты успел по нему и для него нагенерировать. Или совсем, или как минимум перенести в твой барак - к личным вещам у них не должно быть доступа, пока дело идёт об официальном расследовании, но не об аресте... - Германн замолкает, понимая, что сказал лишнего, но, судя по всему, его разум без его собственного ведома начинает просчитывать все вероятности, в том числе самые худшие. Или это ещё не самые? Он снова вздыхает, убирая пока рацию в карман пиджака, и подходит было к биологу, чтобы снова положить тому руку на плечо, но вдруг осекается, практически с силой сдерживая ладонь. - Да, я думаю, нам разрешат выступать вместе. Ньютон, ты уверен, что всё в порядке? Вряд ли ты всё это себе воображал, когда думал о дрифте с кайдзю. Тебя так разрывало от воодушевления и впечатлений, что ты даже рассказал этому Чау, а теперь вынужден всё умалчивать и скрывать, хоть это и потенциальный источник новых открытий.

И проблем, - автоматически додумывает его мозг до того, как Германн успевает его остановить. Но это не важно. Даже если он так думает - а он вообще много чего думает о Ньютоне и его привычках, в том числе не самого лестного - это не отменяет того факта, что сейчас он чувствует себя так, будто отбирает у своего партнёра по лаборатории что-то, на что права у него нет, и делает это единолично. За пять почти пять проведённых бок о бок лет они почти ни дня не работали вместе. Рядом, спина к спине иногда, но никогда вместе. Исключение составляют только те самые финальные сутки, те самые несколько часов с момента их совместного дрифта.

Он позволяет себе на несколько секунд задуматься об этом - на что они могли бы быть способны, объедини они однажды свои усилия по-настоящему, как партнёры, которыми сделал их Пентекост, а не обиженные дети, что разбрелись в разные углы комнаты, прижимая исключительно собственные игрушки крепко к груди. Энтузиазм Ньютона, его смелый и прогрессивный взгляд на вещи, нестандартный подход к научным методам и постоянный поиск новых в купе с его, Германна упорством, концентрацией, способностью выявлять закономерности даже там, где на первый взгляд их не может быть, его глубинные знаниями о космосе и физике времени-пространства... В неправильных руках, под слегка искажённым руководством (плюс, если бы Германн был чуть более безумен и чуть менее скован какой-то неизвестно откуда взявшейся внутренней моралью) они и до всего этого были одними из самых опасных людей на планете. Ньютон - потому что его не остановить, пока он не разберёт предмет своего текущего исследования до последней клетки, чтобы понять, как тот работает, Германн - потому что знает, как сделать это быстрее и эффективнее, а ещё - куда применить полученную в процессе информацию. Теперь же они - что-то в разы более невообразимое и смертоносное.

Два человека и инопланетный рой.
Два сердца и встрявший между ними многовековой коллективный разум.

Отредактировано Hermann Gottlieb (10.05.18 18:01)

+1

12

Германн вдруг смотрит на него этим взглядом, и Ньютон запоздало понимает, что и сам глядит на него в ответ настороженно и хмуро – это уже что-то на уровне застарелого, въевшегося под кожу рефлекса.
Этот взгляд сложно перепутать с каким-то другим, пусть хоть тот и мелькает всего лишь на несколько секунд. Этот взгляд Германн обычно пускал в ход именно в тот момент, когда они были на пороге какого-нибудь очередного спора, очередной словесной перепалки, от силы и напряженности, кажется, порой ссыпалась меловая крошка с доски Германна и едва слышно дребезжали колбы с биоматериалами. Гайзлеру на секунду думается, что сейчас будет нечто такое же, хотя объективно для этого, вроде как, нету никаких предпосылок. Но разве раньше им нужен был какой-то особый повод, чтобы закатить локальный скандал?

Ньютон даже вздергивает подбородок в каком-то подобии вызова – но взгляд Германна вдруг разом смягчается, а сам его голос звучит тихо и размеренно. И в этот момент Гайзлер тоже как будто бы разом выходит из своего «боевого» режима, глядя на Готтлиба чуть растерянно.
И только упоминание ареста вдруг едва ли снова не выбивает Ньютона из колеи, заставляя чувству паники всколыхнуться где-то под ребрами. Честное слово, это все кажется каким-то сумасшествием.

Еще не самые? Что же может быть хуже? Разве что, у меня вдруг внезапно отрастут щупальца и я начну превращаться в кайдзю, но едва ли это вообще возможно чисто с биологической точки зрения – по крайней мере, на этот момент я бы уже заметил какие-то изменения в организме, поверь мне.

Германн продолжает говорить, и Ньютон в какой-то момент утыкается немигающим взглядом куда-то в район его левой ключицы.
Что он себе воображал, когда думал о дрифте с кайдзю?

Гайзлер надеялся доказать всем, что он на самом деле прав; надеялся докопаться до правды – и, честно говоря, он иногда сам не может определить, что из этого было для него первостепенно важно. Он не особо думал о том, что будет после – потому что мыслить в такой долгосрочной перспективе, когда тебе предстоит такое рискованное мероприятие как дрифт с внеземным разумом, которое может закончиться черт знает, чем (ключевое слово – закончиться), довольно опрометчиво.

Чисто с научной точки зрения это уже было невероятно смелым, хоть и безрассудным решением.
Чисто с человеческой точки зрения – скорее, глупо и необдуманно.
Но Ньютон Гайзлер все же ученый, разве не так?
А Фортуна улыбается смелым.

Он знал, что будет первым, кто решился бы на подобное – самым что ни на есть настоящим первооткрывателем. И именно этот факт невероятно подстегивал, заставляя Ньютона судорожно выискивать на складе со списанным оборудованием детали для будущего самодельного нейромоста. И Гайзлер знал, что, если все получится и он не поджарит себе мозги, то он добудет ту информацию, которая раньше никому не была доступна
Информация, которая поможет выиграть эту войну.

О чем Ньютон не думал – так это о том, что в итоге ему придется все это скрывать.

– Чувак, ты же сам знаешь, что все не в порядке, – вздохнув, отвечает Гайзлер, снимая очки, чтобы потереть переносицу. – Конечно, не настолько не в порядке, чтобы начинать паниковать по-настоящему, но тоже далеко от нормального.
Ньютон делает – во всяком случае, пытается сделать – глубокий вдох и нацепляет обратно очки, поднимая взгляд на Германна и на мгновение поджимая губы.
– И меня все еще ужасно выводит из себя вся эта ситуация. Просто мозг взрывает, на самом деле, – взлохматив волосы, продолжает он, изо всех сил пытаясь не завестись снова. – Мне стремно из-за того, что приходится все скрывать – будто мы с тобой какие-то преступники, честное слово… Будто мы сделали что-то плохое, а не спасли этот чертов мир! И будь я один, то ни за что бы не дал им вот так затыкать мне рот – и плевать вообще, чем бы все обернулось.

Гайзлер делает шаг вперед, подходя ближе к Готтлибу, и с несколько секунд смотрит себе под ноги, успокаиваясь и собираясь с мыслями прежде, чем продолжить.

– Но я не один, чувак, нас двое. И мы с тобой тоже в какой-то степени рой, хоть и маленький, – фыркнув, улыбается Ньютон, глядя на Германна. – И я не беру сейчас в расчет кайдзю, потому что, очевидно, мы куда круче них… И я действительно мог бы сейчас начать кричать на каждом углу о том, что мы поимели мозг чуваков из другой вселенной, но я не хочу быть источником еще больших проблем для нас обоих – потому что я, черт возьми, понимаю, чем это может грозить, – спасибо, блин, Хансену за прямоту. – И я только хочу, чтобы от нас поскорее все отстали. Насколько бы меня все это ни бесило, но я хочу жить с тобой дальше спокойно, не страдая от приступов паранойи – только этого мне еще не хватало! А вместе с тобой мы и ООН поимеем, вот увидишь.

+1

13

На протяжении всей речи биолога, Германн испытывает такое количество противоположных эмоций, что в определённый момент теряет способность их интерпретировать и разделять между собой. Всё превращается в один густой поток, обволакивающий его и притупляющий восприятие настолько, что он начинает воспринимать Ньютона частями, кусками вылавливая его реплики.

Тревога, паника, страх, смущение, стыд, раздражение, привязанность, умиление, отвращение. Коктейль настолько дикий, что он не может разобрать, какие из этих чувств его, какие он действительно испытывает по отношению к ситуации и тому, что говорит Ньютон, а какие притягиваются ассоциациями. Он не привык к такому, и ему придётся ещё долго адаптироваться, но под конец он всё-таки совершенно определённо улыбается, глядя на слегка взволнованного и раздосадованного Гайзлера - с его размерами и энергетикой это воистину занимательное зрелище каждый раз. Германн немного любуется, хоть волнение, вызванное подтверждением того, что "всё не в порядке", и не покинуло его до конца, вот и получается, что его собственный мозг далеко не сразу понимает то, что было только что сказано.

А когда он наконец регистрирует это, улыбка замирает у него на лице, а потом медленно-медленно осыпается с него, уступая место неуверенности и чему-то близкому к шоку.

- Ты хочешь жить со мной?.. - слабым, практически едва слышимым голосом повторяет математик, не отдавая себе отчёт в том, что сильнее сжимает рукоять трости. К настоящему моменту он так и не нашёл в себе какого-то определения всем тем прикосновениям и поцелуям между ними: времена странные и новые, эмоции, мысли и воспоминания всё ещё бурлят между ними дрифт-потоками, несмотря на то, что прошло уже несколько дней, мир вокруг ощетинился угрозой, а у них есть только они двое, и это действительно может быть всё, что угодно. Германн почти сразу прочищает горло и чуть ведёт плечами, будто пытаясь избавиться от боли в затёкших мышцах спины. - В каком смысле?

Он не думал об этом.
Не думал последние лет.. пять? Это тот период в жизни, который он перестал отмечать на календаре, с которого всё быстрее и быстрее продолжали отрываться страницы дней. Ничего не менялось. Кроме того, что дела их становились хуже, кайдзю больше, явление их чаще, денег меньше. Новых рейнджеров перестали выпускать в 2020-м, Академия закрылась, Бродяга был списан в утиль, Эврика стала не просто первым и последним Егерем Пятого Поколения, она стала последним всем.

Надежда наконец покинула Германна, оставив в память о себе лишь мрачную решимость. Оставшиеся годы он жил обручённый со своими уравнениями, видя их во сне и наяву, опутываясь ими всё сильнее, отгораживаясь всё дальше и всё острее воспринимая любые нападки на то, что стало для него всем, что было для него единственным. У Германна всю жизнь были только цифры, коды, графики и диаграммы, формулы, узоры, правила.

Была ли жизнь после войны?
Он так давно не думал об этом, что сейчас не уверен, думал ли вообще когда-либо. Всё просто происходило, мир просто падал в бездну, пока Германн трясущимися руками отсчитывал месяцы, недели, дни, часы и часы до его... Возможно, пару раз он представлял себе, что всё это действительно может закончиться. Что их распустят - может быть, через неделю, может, через месяц, а может, и вовсе на следующий день. Что он соберёт вещи и сядет в вертолёт, потом в самолёт, и в следующий раз выйдет из него в Англии (потому что захочет вернуться в Кембридж, тот ведь ещё функционирует? и потому что что ему делать в Германии, где его уже давно не ждут?). Тихая академическая жизнь. Лекции, исследования, борьба за финансирование, попытки печататься. Или яркая карьера в исследовательском центре, потому что, разумеется, его у ТОК после такого должны с руками оторвать.

Но реальность куда более жестока. Если кто и знает об этом предостаточно, то это Германн Готтлиб. Он знает, что даже если война однажды закончится, за ним не выстроится очередь - большая часть всего того, что он знает и умеет, всё равно засекречена. Большая часть всего, что он умеет, это Кей-Наука и ТОК. Треть его жизни, самая активная и насыщенная, самая полная и самая кошмарная - победы, поражения, надежда, отчаяние, встречи и потери, немного дружбы, много ненависти и злости, и раздражения, и даже капля жалости к себе, но никакой любви.

Не стоит влюбляться в военное время.
Он прочитал это в какой-то книге, но тогда не понял всей мудрости этих слов. Впрочем, украдкой глядя на Гайзлера из угла своей части лаборатории или со своего места за пустым столом в столовой, он мысленно просто отбрасывал половину фразы, и тогда всё вставало на свои места. Не стоит. Не стоит влюбляться, Германн. И то, что эти слова звучали в его голое знакомым осуждающе-менторским голосом Ларса, пожалуй, было только кстати.

Он не думал о будущем, но маршал Хансен сказал, что оно неожиданно наступило, и теперь с ним придётся иметь дело. Придётся его принимать, придётся реагировать. Могло ли быть так, что его будущее стояло сейчас прямо перед ним? Что имел в виду Ньютон? Чего он хотел от того, что ждёт их впереди? Думал ли он тоже о том, чтобы потом продолжить исследования на гражданке? Его тошнило от власти и военных, и диктатуры, и правил, и субординации - грубо говоря, его тошнило от всего Корпуса и их вшивых порядков, которые только ограничивали его горящий гений. Германн предполагал, что он мечтал наконец получить свой истёкший контракт и свалить из Шаттердома первым же попутным вертолётом, возможно, даже бросая позади все свои образцы. Свобода.

Свобода, которая теперь пугает Германна едва ли не сильнее кайдзю, сильнее Ларса, сильнее.. Он просто не знает теперь, что с ней делать, после десяти лет в условиях войны, в условиях постоянной мобилизации - и пусть так не думала единая душа в мире - но постоянно на линии фронта. Если кто-то думал, как Ньютон, что все предсказания и теории давались ему легко, он не знал его. Никто не знал его. Это правда.

Германн сам не замечает, как не дождавшись от Ньютона ответа, почти панически ищет стул - любой стул - и тяжело опускается на первый попавшийся, почти падает, таким образом, чтобы спрятать от биолога лицо. Ньютон всегда говорит импульсивно, далеко не всегда продумывая и правильно подбирая свои слова. Когда Хансен отвёл его в сторону, когда он раскрыл перед ним карты, и когда потом математик излагал Ньютону свою идею относительно линии их поведения, он даже не задумывался о другом варианте. Он по умолчанию считал, что их задача сохранить легитимность Тихоокеанского Оборонительного Корпуса, доказать его необходимость и остаться в нём, продолжая исследования и расширяя сферу. Но что, если Ньютон на самом деле хотел чего-то другого? Что, если он хотел быть свободным от всего этого?

Германн не может быть свободным от Корпуса - он и есть Корпус, его научно-исследовательская часть, персонификация Кей-Науки, потерявшей всех своих остальных адептов. Он не смог бы уйти, даже если бы захотел, он слишком привык ко всему этому - цейтноту, дедлайнам, отсутствию сна и сбитому режиму (он не помнит даже, что такое режим), к еде из столовой, к разбавленному чаю, к тому, что ТОК заботится о них по мере возможности - крыша над головой, одежда, медицина, отсутствие необходимости сводить концы с концами (он сводит другие концы, но потому что все остальные его нужды покрываются другими, потому что он может себе это позволить). Германн не уверен, что сможет жить иначе. Это уже ПТСР?

Отредактировано Hermann Gottlieb (08.05.18 18:15)

+1

14

Германн вдруг замирает с нечитаемым выражением на лице, и Ньютон чувствует, как его едва ли не сносит волной паники. Чья эта паника – Германна, Гайзлера или же их общая? С каждой секундой становится все сложнее определить, где заканчиваются эмоции Готтлиба и начинаются его собственные – тем более, когда они зашкаливают у обоих.
Германн глядит на него с таким ужасом, что Ньютон судорожно пытается понять, что именно он сказал не так – однако в какой-то момент он перестал регистрировать в полной мере все то, что произносит, так что приходится мысленно немного отмотать все свои реплики назад. Но Готтлиб, в конце концов, сам подает голос.

И на несколько мгновений Гайзлер замирает сам, вздернув брови и чуть приоткрыв рот.
Да, именно это он и сказал – хочу жить с тобой дальше. Сказал это, совершенно не задумываясь, но, вместе с тем, будучи полностью уверенным в том, что именно говорит.
Оно словно бы уже теплилось где-то в подкорке – до какого-то момента было всего лишь ощущением, а теперь обрело свою форму и вес. А вместе с этим, кажется, и еще большую значимость.

– В смысле – в каком смысле? – выдыхает, наконец, Ньютон, с ужасом глядя на то, как Германн тяжело опускается на стул. Он не знает точно, чье именно сердце сейчас так ошалело колотится – его собственное или же Готтлиба. Но какая разница вообще, да? – Чувак, во всех смыслах!
Ньютон выпаливает это слишком громко, почти на истеричных повышенных тонах – и с несколько секунд ему кажется, что его собственный взвинченный голос разносится эхом под потолком их лаборатории.

Неужели ты думал, что после всего этого мы с тобой просто разойдемся, как в море корабли? Что  я свалю и брошу тебя тут? Ты правда так думал?!

Гайзлер чувствует, как начинает терять контроль над собственными нервами – и из-за этого следить за потоком своих мыслей становится все сложнее. Ньютон понимает, что снова начинает в буквальном смысле запихивать их в голову Германна, и потому силой заставляет себя остановиться – фигурально и буквально (до этой секунды он сам не осознавал, что нервно шагает туда-сюда).

Ньютон помнит тот день, когда его руки, наконец, добрались до Тресспасера.
Не до всего, конечно же – всего лишь до нескольких образцов (которые, к слову, оказалось не так просто добыть – но если ты являешься ведущим биологом и обладаешь достаточным даром убеждения, то все становится чуточку проще).

Это было похоже на чертово Рождество – хоть умом Ньютон и понимал, что вообще-то это останки чудовища, напавшего на Сан-Франциско и унесшего жизни сотен людей.
Но с чисто научной точки зрения это было что-то невероятное – просто не описать словами.

Открытие чего-то нового. Возможность прикоснуться к чему-то доселе неизведанному. Попытаться вывернуть это самое неизведанное наизнанку, рассмотреть каждую частичку под микроскопом и докопаться до самой сути.
Он не спал нормально полторы недели – кажется, под конец по венам у Ньютона текла не кровь, а кофе напополам с энергетиками – однако никогда он не чувствовал себя настолько живым. Казалось, это именно то, к чему Ньютон шел все свои двадцать три года.

А спустя еще неделю Гайзлер набьет Треспассера себе на спину.
А потом - напишет свое первое письмо Германну Готтлибу.

И, кажется, с тех самых пор он жил только этим – от одного нападения кайдзю до другого, от письма к письму, от татуировки до татуировки – и так без конца. В какой-то момент Ньютон уже начал забывать о том, какой была его жизнь до этого – казалось, он и не жил вовсе.
Как странно – в полной мере он почувствовал жизнь именно в тот период, когда в любой момент она могла оборваться для него раз и навсегда.

Теперь Гайзлер понимает – этого больше не будет. Впереди целая неизвестность – и отчего-то это пугает намного сильнее.

– Я тоже понятия не имею, что делать дальше, чувак! Я десять лет жил изучением кайдзю – они у меня в буквальном смысле под кожей, – произносит он, разводя руки в стороны и кивая на свои татуировки. – Да я убить был готов за новые образцы, мог неделями не спать нормально, только бы разобрать этих тварей на составляющие. А теперь что? Идти обратно преподавать? Ну уж нет, сэр, спасибо! Чувак, я ненавижу преподавать, это самое худшее, что только можно представить. Я это понял еще в самый первый день – а потом уже было поздно отказываться, да и кто бы мне позволил? Конечно, все зависело от публики – но, черт возьми, хватало даже одного конченого козла на всю аудиторию, чтобы потом следующие несколько дней я провел на нейролептиках. Нет, чувак, преподавание для меня это что-то суперстрессовое, больше я на такое не подпишусь ни за что! – на одном дыхании выпаливает Ньютон, а затем, потирая лоб и сильно зажмурившись, понимает, что отошел от темы. Так, приятель, соберись. Переведя дух, Гайзлер обращает свой взгляд в сторону Германна и после продолжает уже чуть более спокойно: – Но дело даже не в этом. А в том, что… Совершенно неважно, что будет после – при любом раскладе я хочу быть с тобой. Потому что я уже не представляю иначе – и я не понимаю, как раньше мы могли быть порознь.

Ньютон вдруг замолкает на несколько мгновений, чуть хмуро глядя на Германна, а затем медленно, словно нерешительно, подходит к нему, опускаясь возле стула на одно колено, чтобы заглянуть в лицо Готтлиба. А после осторожно касается ладонью его больной – нетменее дееспособной ноги, привлекая к себе внимание.

– Мы ведь с тобой побывали в головах друг у друга – интимнее процесса и не придумаешь, честное слово. И ты теперь у меня вот тут, – тихо произносит Ньютон, касаясь пальцем своего правого виска, а затем протягивает руку, чтобы им же коснуться виска Германна. – А я у тебя вот тут… Ну, может, я слегка ошибся с точным месторасположением, но ты меня понял!

Фыркнув, Гайзлер на несколько мгновений засматривается на Готтлиба, а затем смещает ладонь чуть ниже, скользнув большим пальцем по его скуле.
– Короче говоря, будем решать проблемы по мере их поступления. И для начала разберемся с чуваками из ООН.

Отредактировано Newton Geiszler (20.05.18 19:38)

+1

15

Когда же время влюбляться, если война вечно окружает нас?..

Дрифт это безграничное доверие.
В его рамках эту категорию сложно даже попробовать измерить, потому что каждый сознательно идущий на дрифт с другим человеком индивид, открывает ему всё: свой разум, своё сердце и - пусть Германн не согласен со стандартной установленной в обществе религиозной концепцией - свою душу. Дрифт не приемлет границ - если придётся что-то ломать где-то там, в едином пространстве, это чревато разрывом и катастрофическими последствиями. Дрифт не приемлет тёмных пятен - в нём невозможно ничего скрыть, что-то исказить или неправильно интерпретировать. Он однозначен. Чистое единение, больше, чем прыжок веры, потому что такой прыжок, хоть и требует огромных сил и решимости, но он изначально по природе своей имеет конец - приземление. Дрифт это прыжок веры, застрявший в вечности, замороженный в пространстве, потому что он длится и длится, и длится, и длится, и никогда не заканчивается. Приземление не наступает, даже когда нейронное рукопожатие окончено, ведь даже после этого твой дрифт-партнёр продолжает держать в своих руках твоё метафорическое сердце - он знает о тебе всё. Все самые большие секреты, самые сокровенные тайны, все твои изъяны, всю твою боль, весь твой страх, все твои мечты, даже самые отчаянные, самые идиотские, самые дорогие.

Дрифт это 0б3щ4ние.
Обещание не сделать тебе больно.

Германн морщится от резкой и яркой вспышки в голове - мысли Ньютона обжигают изнутри, проходясь по синапсам и практически гудя в ушах. Он почти заталкивает их в Германна силой, и тот автоматически тянется  к носу, чтобы проверить, не пойдёт ли снова кровь. Значит ли это, что блокировка возможна? Значит ли, что в принципе со временем каждый из них может научиться блокировать эту связь, "закрываться" неким барьером, чтобы не "протекать" друг в друга до состояния, когда даже отличить одного от другого невозможно? Значит ли это, что он хочет?

Перманентное общее пространство. Почти трое суток минуло, а его эффект даже не уменьшается (возможно, как раз наоборот), так что можно предположить, что он с ними надолго. Хочет ли Германн его разграничить? Провести уже знакомую им обоим и набившую Ньютону оскомину разделительную черту в пару к той, что на полу их лаборатории? Чтобы каждый мог прятаться за ней по мере необходимости.. И выстраивать новые кучи секретов и тайн, которые потом встанут между вами очередным колом ещё на десять лет? Не будь идиотом, Германн. Нет, никаких линий. Никаких линий, пока он не может себе доверять. Себе доверять, а не Ньютону. Невольно привитый ему с самого детства страх опозориться, страх открыться, страх быть осмеянным и отвергнутым так глубоко въелся ему под кожу, что практически стал частью его ДНК. Ещё одна причина, по которой его сейчас так разрывает на части противоречивыми мыслями, порывами и желаниями. Ему нужно свыкнуться, адаптироваться, сделать выбор.

Тело кажется свинцовым, а мышцы парализованными, поэтому он просто сидит в той же не слишком удобной позе и слушает голос Гайзлера, сосредотачивается на нём, закрыв глаза и улавливая все интонации. Лучшие и худшие годы своей жизни он провёл, вслушиваясь в этот голос, когда он подпевал очередному музыкальному кошмару или когда жаловался на окружающих его идиотов, или просто зудел в затылке какими-то дурацкими рассказами о кайдзю, истории термина, истории монстров, какой-то манге, или когда этот голос кричал на него, в его сторону, в сторону его досок, поливая всё, что только можно, отборной грязью и таким чистым презрением, что принять его за что-то иное было абсолютно невозможно. Ладно, последняя ассоциация сейчас была менее удачной - несмотря на совершенно очевидно другое содержание текущих слов Ньютона, Германн проваливается в те времена и даже не чувствует, как сжимает в кулак руку, а по щеке ползёт одна-единственная слеза. Он никогда не плакал раньше, но дрифт сломал в нём все барьеры и переписал так много, стало сложно оставаться прежним.

Ньютон говорит, что хочет быть с ним вне зависимости от того, что произойдёт, и Германн почти всхлипывает. Но потом слышит приближающиеся шаги и вынужденно берёт себя в руки, не с первого раза, но ему это почти удаётся, и когда Гайзлер опускается рядом, он уже может посмотреть на него ясными глазами без малейших следов влаги, пусть слегка вздрагивает от прикосновения к ..менее дееспособной ноге. А потом даже слегка улыбается (хоть и вымученно) на части про ошибку с точным расположением и открывает было рот, чтобы его поправить (потому что поймать Гайзлера на признании собственной ошибки это...), но тут же осекается, когда ладонь биолога опускается ниже.

С секунду Германн продолжает просто смотреть на него в ответ, а потом накрывает его ладонь своей и чуть поворачивает голову, закрывая при этом глаза, чтобы уткнуться лицом в эту самую ладонь, а потом и вовсе поцеловать её.

- Я могу предложить.. - негромко говорит он наконец, снова чуть смещаясь, чтобы рука Гайзлера не перекрывала ему губы. - Кратковременное разделение. Я свяжусь с мистером Чои, чтобы найти нейромост и убедиться в том, что он надёжно убран с глаз для последующего разбора на менее инкриминирующие составляющие. Пока ты соберёшь и утилизируешь подходящим способом все сомнительные материалы здесь. И потом встретимся возле моего барака?.. - он замолкает-запинается всего на миг, словно бы снова собираясь с духом. - Я хотел навестить Кайдановских в госпитале, но это значит выбираться в город. А я не уверен на самом деле, что полностью пришёл в себя для таких сложным манипуляций и социальных контактов. Слишком всего много. Комиссия не приедет завтра и послезавтра тоже вряд ли. Ты не против.. - ладно, ему действительно надо собраться с силами, чтобы даже подумать это в своей или их общей голове. Но Германн всё равно решает именно озвучить эти вещи, потому что так делают нормальные люди в нормальном диалоге, а им и до этого никогда не мешала лишняя доза нормальности. Плюс он всё ещё находится под всеобщим заблуждением (опять же - большая часть человечества никогда не испытывала на себе, что такое дрифт), что вещи, произнесённые вслух, имеют куда больший смысл, чем выраженные любым другим способом. Но глаза он всё же закрывает. - Ты мог бы немного просто побыть со мной? Просто рядом. Без необходимости что-то делать и куда-то бежать. Как будто всё в порядке? И.. - а вот тут он уже открывает глаза, снова улавливая отголоски себя прежнего и ощущая ускользнувшую было от него уверенность, - встань уже с пола, если ты не собираешься делать мне предложение. Одному богу известно, в чём он может быть, учитывая то, как близко мы к твоей стороне.

Отредактировано Hermann Gottlieb (09.05.18 14:57)

+1

16

Этот короткий и едва ощутимый поцелуй едва ли не прожигает насквозь, почти заставляя Ньютона вздрогнуть. Он делает какой-то рваный вздох через нос, чувствуя вдруг, как и его самого захлестывает всеми этими эмоциями, и одновременно с этим не перестает ловить каждое слово Германна, внимательно глядя на того снизу вверх.

Вообще-то, я не говорил о том, чтобы утилизировать записи – я надежно их спрячу, чтобы ни одна живая душа не догадалась об их местонахождении. Не то, чтобы я собрался в скором времени снова собирать нейромост… Чувак, не смотри на меня так – я никогда ничего не выкидываю, мало ли что может пригодиться! И, к слову, там у меня на столе не хаос, а организованный беспорядок, в котором я прекрасно ориентируюсь, к твоему сведению!

Слишком всего много.
И Гайзлер не может не согласиться с этим – за последние несколько дней (даже если не считать пресловутую отмену апокалипсиса) всего было слишком много и чересчур. Слишком много врачей, слишком много обследований, слишком много переживаний и слишком много своих и не-своих мыслей в голове. Его собственные эмоции, которые даже в обычное время напоминают бесконечные американские горки, сейчас скачут и сменяются с какой-то совершенно невероятной скоростью – как только Германн не устал от этих всплесков, когда даже уже Ньютон начал уставать от самого себя?

Он чуть хмурится, осторожно поглаживая ногу Готтлиба, а затем улыбается уголком губ.
Как будто бы все в порядке.
Они ведь могут позволить себе подобное и хотя бы на остаток этого дня притвориться, что им на пятки не наступают всякие из ООН…

И вдруг, услышав последнюю реплику, Ньютон сперва замирает, вытаращив на Германна глаза, а затем опускает чуть нахмуренный взгляд вниз, себе под ноги, словно пытаясь разглядеть на полу что-то потенциально опасное и сомнительное. А после, подняв глаза обратно на Готтлиба, смотрит на того из-под стекол своих очков в течение еще нескольких молчаливых секунд – и в итоге не выдерживает, фыркая себе под нос и поднимаясь на ноги.
Эти чуть ворчливые нотки в голосе Германна – самое невероятное, что только можно сейчас представить. Оно звучит настолько привычно, настолько… по-родному знакомо? Настолько по-германновски, что Гайзлер не может сдержать улыбки.

Чувак, я тебя обожаю, ты же знаешь это?

– В этот раз без кольца, дорогой, прости, – деланно вздохнув, отвечает Ньютон, протягивая руку Германну, чтобы помочь тому встать. Не потому, что тот действительно в этом нуждается – упаси боже Гайзлеру такое подумать, и он тотчас же получит тростью по макушке – а потому что просто хочет ощутить его ладонь в своей. У него не получается сдерживать улыбку слишком долго, и с несколько секунд они так и смотрят друг на друга – Германн, все еще глядя на него чуть нахмуренно и лишь самую малость осуждающе, и Ньютон, уже не скрывая улыбки и терпеливо ожидая, пока этот упрямец примет его ладонь.

Он вдруг понимает, что все это ему чертовски нравится – эти их интеракции, которые, вроде как, остались прежними, но теперь приобрели мягкость и даже какую-то… нежность? Однако вместе с этим даже их привычные споры и перепалки теперь имеют какие-то другие оттенки – уже не такие больно жалящие, но более острые, что ли. И Ньютону кажется, что теперь они будут такими всегда – с едва различимым подтекстом, считать которые в состоянии лишь они вдвоем, стоит только забраться в головы друг друга чуть поглубже.

А еще ему очень нравится идея с кольцом.
Или не стоит слишком забегать вперед? Или стоит?

Гайзлер чувствует, как все внутри него едва ли не вибрирует от всех этих эмоций – и в тот момент, как Германн, наконец, встает со стула, Ньютон подается вперед, чуть привставая на носки и обхватывая шею Готтлиба свободной рукой, чтобы притянуть к себе для поцелуя.

На самом деле, мог бы и не спрашивать, чувак. Я и сам в ближайшие, как минимум, часов двенадцать  не хочу никого видеть, кроме тебя.

Ньютон отстраняется лишь самую малость, тихо выдыхая в губы Германну, а после снова притягивает его к себе, обнимая за шею и прижавшись щекой к щеке. И слегка смещает их ладони – так, чтобы сплести пальцы.

– Мы можем сходить к Кайдановским вместе, – вполголоса произносит Гайзлер на ухо Германну, все так же не выпуская его из объятий и чуть сжимая его ладонь в своей. – Можно завтра… Но вообще можно и не завтра, а когда ты будешь точно готов, – торопливо добавляет Ньютон, чуть отстраняясь, скользнув ладонью по затылку Готллиба. – А пока свяжись с Тендо, да… И лучше бы ему знать местонахождение чертового нейромоста – а иначе мне в буквальном смысле придется перевернуть вверх тормашками весь Гонконг, и я не шучу, чувак! И, если что, я готов лично разобрать его на части.

Встретимся возле моего барака – это звучит прямо как приглашение на свидание, ты же понимаешь, да?
Если что, я всеми конечностями «за».

+1

17

В принципе.. маячащий где-то на фоне перманентной угрозой конец света или комиссия ООН во главе с Ларсом Готтлибом - считай одной и то же, просто в разном масштабе. Обе эти перспективы способны подстёгивать и быть тем самым стимулом, который, судя по всему, теперь практически необходим Германну для того, чтобы воспринимать реальность и работать максимально эффективно. Но именно сейчас ему катастрофически нужен покой. Нужно настроиться на Ньютона и упорядочить возникшую между ними нейронную связь, чтобы не сойти с ума окончательно.

Я сказал "подходящим образом", если ты считаешь, что спрятать их будет достаточно - и ты действительно сможешь их спрятать, а не потерять - то пусть будет так... Мне страшно представить, что я ещё могу найти в твоих закромах, если ты действительно ничего не выкидываешь, Ньютон.

Скользящая по левой ноге ладонь биолога вызывает странные ощущения - что-то среднее между уязвлённостью, дискомфортом, удивлением и благодарностью? Он не уверен ни в том, что правильно определяет эту смесь, ни в том, как относится к этому действию, особенно с учётом того, какую роль его хромота и трость сыграли при их первой встрече. Конечно, он сделал всё, что было в его силах, чтобы это была всего лишь хромота на фоне очень многих других более серьёзных ранений и потерянных жизней, но сначала все сокурсники в Академии, а затем и многие в лаборатории стали смотреть на него, как на сломанную куклу, которую всё ещё держат в ТОК только потому что она ещё полезна. А потом и Ньютон.

Судьбе нравилось издеваться над своей любимой жертвой, но Германн был стоек и непреклонен - он не принимал ни от кого помощи, не пользовался лишний раз лифтом, не отказался от своих высоченных досок со стремянкой и не позволял огромным расстояниям ангаров подавить его волю, упрямо хромая от одного Егеря до другого едва ли не каждый день. Это была его личная маленькая война с гравитацией и самим собой. Но если Ньютон действительно готов принять его таким, он может попробовать чуть расслабиться.

Я тебя обожаю.
Это признание поражает и содержанием, и той лёгкостью, с которой оно возникает у Германна в голове - не сам ли он это подумал? Кажется, до этого момента ни один из них не обрекал свои чувства хотя бы в относительное подобие даже мысленных слов. Они оставались туманными, нечёткими, настолько подавленными ими самими, что даже дрифт с трудом поднял их со дна, словно разворошив ил. Неужели Ньютон..? Германн слегка склоняет голову на бок, разглядывая лицо коллеги, пока тот протягивает ему руку и произносит очередную нелепицу.

- Не называй меня так, - автоматически отзывается было Германн, с сомнением глядя на ладонь. Он бы никогда не принял её, если бы речь шла о неприкрытом предложении помощи - как будто он в ней нуждается, в самом деле - но дело здесь не в этом, дело в прикосновении, и Германн ощущает это безошибочно через их тихонько вибрирующий псевдо-дрифт. Любая причина, любой предлог, чтобы касаться друг друга как можно больше, как можно чаще, тем более с тем количеством времени, что они уже в каком-то смысле упустили. И в этом случае он совершенно не против, а потом.. - Стоп. В этот раз?

"Будут другие?" - очень глупо таращась на Ньютона хочет переспросить математик, но до него наконец доходит смысл фразы целиком. То есть не просто "будут другие разы", но и этот считается за попытку? Это сейчас Ньютон так шутит или издевается? Пока его разум буксует, пытаясь разобраться в этом вопросе, Гайзлер так и продолжает стоять с протянутой ладонью:

Или не стоит слишком забегать вперед?
Или стоит?

Ньютон...
Он принимает таки ладонь и позволяет биологу принять на себя часть его веса, потому что ноги кажутся ватными, а в голове зудит пустота. Ньютон притягивает его ближе и целует, на полную катушку пользуясь своей новой суперспособностью - одновременно целоваться и думать что-то у Германна в голове. Это отвлекает самую малость, в основном потому что сам Германн думает только о том, что сказал бы "Да", даже при том, что всё это может со всех сторон показаться необоснованным, не подкреплённым совершенно ничем безумным последствием безрассудного и неправильно проведённого дрифта. Но разве в последние годы они не превратились в подобие пожилой пары, живущей вечными ссорами и пререканиями (кажется, их таковыми даже считал едва ли не весь оставшийся Шаттердом), так не пора ли было помолодеть и разбавить эти упрёки чем-то вроде этого?

Ньютон обнимает его и шепчет на ухо, посылая волны мурашек вдоль спины до самых кончиков пальцев. Это гипнотизирует своей ирреальностью - его миниатюрный, невероятный Ньютон так близко, что Германн ощущает его тепло и дыхание всем телом, обнимая за талию и прижимая ещё ближе - так что он лишь едва улавливает произносимые биологом слова, полноценно цепляясь только за самый конец фразы.

- М? Гонконг или нейромост? - мечтательно переспрашивает Германн, распутывая их пальцы и запуская свободную теперь руку ему в волосы.

Ему интересно, как далеко они могут зайти, как много он может себе позволить и чем это может обернуться. Это почти эксперимент, в реальном времени и с двумя испытуемыми, почти. Он прикрывает глаза, скользя кончиком носа по щеке Ньютона до самой линии его челюсти, а затем сжимает в руке прядь его волос и чуть оттягивает в сторону, сильнее открывая шею биолога для медленного поцелуя.

Свидание? Мы что, снова в магистратуре? Пожалуйста, скажи, что мне не нужно вести тебя в кино и покупать тебе сладкую вату... Я не то чтобы против, но это тяжело сделать на закрытой военной базе.

Отредактировано Hermann Gottlieb (10.05.18 17:59)

+1

18

Если так подумать, у них у обоих толком и не было этого периода юности со всеми ее привычными составляющими. Они как будто скипнули ее, перескочили через уровень, так и не набрав очки за него
В какой-то момент у них обоих все завертелось слишком быстро – у Ньютона так точно с его вечной погоней за докторскими и попытками обогнать самого себя. К третьей это уже совершенно точно стало походить на какое-то соревнование с самим собой и с собственной выносливостью – черт возьми, кто еще станет получать шесть докторских?
А потом было преподавание в MIT, которое занимало большую часть его жизни – тем не менее, Гайзлер не жил каким-то затворником, он находил время и для того, чтобы развлекаться, как нормальный человек, но у него самого приоритеты были расставлены удивительно четко. Сколько бы он ни пытался открещиваться от звания доктора, которое временами сковывало его по рукам и ногам рядом условностей и обязательств, научная деятельность для Ньютона всегда была делом первостепенной важности.

А потом с миром случился Треспассер – и с того дня все завертелось еще быстрее, чем прежде. Моментами Ньютону на полном серьезе казалось, что в один прекрасный день он просто не выдержит все это и натурально кончится. А потом он осекался и приходил в себя, снова и снова каким-то волшебным образом находя в себе силы – потому что иначе очередное письмо Германна осталось бы без ответа. Да и кто, в конце концов, тогда бы практически в буквальном смысле вывернул кайдзю наизнанку и нашел все их уязвимые места?

А сейчас, когда все уже позади и кажется, что впереди совершенно ничего нет – только чистые белые листы, им с Германном только и остается, что ухватиться друг за друга – и ни за что, ни за что не отпускать.
И идея о том, чтобы теперь вместе наверстать все то, на что в юности не хватало времени, кажется Гайзлеру невероятно привлекательной.

А про кольцо я совершенно серьезно, вообще-то! Такими вещами не шутят, знаешь ли.

– Гонконг тоже могу разобрать на части, если надо, – скользнув ладонью по спине Германна, бормочет Ньютон, уже сам не вполне улавливая ход мыслей. – Но я не ручаюсь за то, что потом соберу все обратно так же, как и было…

Дыхание вдруг перехватывает где-то на полпути – Гайзлер чувствует, как Германн слегка оттягивает его волосы, и в следующее мгновение он почти вздрагивает – сначала от щекочущего прикосновения к щеке, а затем от поцелуя в шею.
Пусть это и было в какой-то степени ожидаемо – на мгновение на самой границе его (их) сознания проскочила тень этого желания – но этот поцелуй все равно отдается волной мурашек вдоль позвоночника, и приходится чуть крепче приобнять Готтлиба, потому что ему вдруг кажется, что его ноги вот-вот подкосятся.

Оу, – тихо выдыхает Ньютон, на секунду вдруг понимая, что впервые в жизни не может вот так сразу подобрать хоть какие-нибудь слова – просто кошмар какой-то, Германн, ну вот что ты наделал?
А еще Гайзлер думает о том, что вот этот же самый человек перед ним только недавно переживал о том, что они – о боже мой, как такое вообще можно представить?! – держатся за руки в лаборатории, где, кроме них, совершенно никого нет. А теперь они буквально стоят чуть ли не в самом центре – и любой проходящий мимо человек может с легкостью их заметить.
Не то, чтобы это слишком пугало Ньютона – на самом деле, где-то в глубине души ему даже хочется, чтобы их кто-нибудь вот так застукал.

– А как же нарушение трудовой дисциплины, а, доктор Готтлиб? Или мне стоит составить на вас жалобу за ваше крайне неприемлемое поведение? – передразнивая самого же Германна, произносит Гайзлер, но тут же почти прыскает со смеху, выдыхая тому на ухо и зарываясь пальцами в волосы на затылке.
Потому что называть Германна его излюбленным Доктор Готтлиб и вспоминать все эти бесконечные жалобы, что тот строчил на Ньютона почти ежедневно, именно сейчас, именно в этот момент – это что-то одновременно и чертовски неуместное, и невероятно забавное.

И он вдруг обнаруживает, что на Германне как-то уж слишком много одежды – и чтобы коснуться его кожи, нужно преодолеть несколько слоев. В какой-то степени это почти то же самое, что и разворачивать рождественский подарок – и подобная аналогия ему очень даже нравится (хоть Ньютон уже и имеет некоторое представление о том, что именно скрывается под одеждой Готтлиба, и в этом, наверное, единственный существенный недостаток пост-дрифта – он не дает никакого простора для сюрприза).
Тихо фыркнув куда-то Германну в щеку, Гайзлер спускается поцелуями ниже, а затем чуть прикусывает кожу под подбородком – и нет, ему, наверное, просто кажется, что он сам же чувствует отголосок этого ощущения.
А, может, не кажется.

Так уж и быть, можно без сладкой ваты – только мне нужно быть дома к девяти, иначе папа опять будет ругаться.

И Ньютон снова почти хихикает, только теперь уже от собственных мыслей.
Это все одновременно так глупо и прекрасно, что почти не хватает дыхания.

Отредактировано Newton Geiszler (11.05.18 16:07)

+1

19

Я решительно не понимаю, о чём ты.. - подчёркнуто нейтрально отзывается ему Германн. С каждым разом разделять общение на эти беззвучные прямые реплики и те, что они всё ещё передают голосовым связкам, становится всё легче и легче. Переключение между способами коммуникации уже не приносит первоначального дискомфорта и не выливается в лопнувшие от перегрузки сосуды и давящую изнутри головную боль. И эта скорость их адаптации почти пугает - нет, зачеркните - чертовски пугает, когда начинаешь задумываться о ней или её природе. Для людей читать мысли друг друга противоестественно, более того - невозможно. То, что с ними происходит - категорически из ряда вон, и, скорее всего, убегает корнями к свойствам разума совершенно иной, исключительно чуждой им расы. Что всё это может значит и во что может вылиться, им пока только предстоит узнать. Так что, чисто теоретически, перед ними не стопка чистых листов, а непочатый край работы над самими собой и исследование новоприобретённых свойств собственного мозга. Может, они и не напечатают об этом всём публично доступную работу, но эффект Гайзлера-Готтлиба совершенно точно выявят и опишут хотя бы чисто для личного пользования. И, может быть однажды, они смогут кого-нибудь в это посвятить. Новое поколение кей-учёных? Ну, а пока... Не было никакого кольца.

А вот и первые минусы этой связи - можно сказать прости-прощай любым сюрпризам, в том числе приятным. Удивить Ньютона хоть чем-то (равно как и его самого) будет практически невозможно - только если их связь внезапно решит засбоить или переключиться на иные сенсорные участки, в конце концов, он же не постоянно чувствует всю картину физического самоощущения Ньютона, не слышит все его мысли до единой (слава Богу, в самом деле), и не ощущает на языке вкус кофе в неподходящий момент. Это было бы совершенно невыносимо, и в подобном случае Германн был бы вынужден максимально настоять на повторном дрифте в надежде, что тот - вопреки возможной логике - как раз таки ослабит эффект. Невозможно постоянно жить на чужой ладони хотя бы потому что это неудобно в быту во всех возможных и невозможных смыслах. Но и даже просто любое его желание, любой его порыв, моментально считанный Ньютоном отбирает у него сам намёк на спонтанность. Что если математику по-настоящему захочется его удивить?

Что, на несколько нано-секунд закоротил твой речевой центр? Ничего, ты прекрасно справляешься своим резервным вариантом, обрекая меня, очевидно, на полное отсутствие тишины даже в мечтах. И - хм - в тот момент мы не держались за руки. Моя ладонь совершенно бесцеремонно находилась на твоём бедре и совершала весьма двусмысленные движения, которые нельзя было интерпретировать как невинные.

- А вы попробуйте, доктор Гайзлер - с тенью улыбки говорит Германн почти у самой его кожи, лишь едва-едва оторвавшись от шеи, но не выпрямляясь и не изменяя позы. - Я бы хотел посмотреть на лицо человека, который её примет в обработку. У нас вообще всё ещё есть HR?

Дурак. Тебе так обязательно всё испортить? - не выдержав, прыскает Готтлиб, окончательно отстраняясь и слегка отталкивая Ньютона от себя. Настроение переключилось и выветрилось точно так же быстро, как овладело им, потому что Германн вообще к подобному не привык - ни ощущать, ни производить самолично, - так что он имеет лишь весьма общее и абстрактное представление о том, как именно и что надо делать. Пока что он в основном доверяется инстинктам, хоть и испытывает жгучее искушение обратиться к формулам и расчётам. Но какая-то его часть всё ещё продолжает утверждать, что это неправильно.

Меж тем он тоже вспоминает все свои многочисленные жалобы. С одной из них - последней - после какого-то особо вопиющего инцидента он набрался наглости отправиться к Пентекосту лично. К этому моменту он уже не вполне понимал, что бесило его больше - раздражающий, громкий, бесстыдный, наглый, невыносимый и похабный Ньютон как источник всех его печалей и головной боли или же то, что все предыдущие жалобы были проигнорированы и оставлены без ответов или каких-либо реакций вообще.

- Чёрт бы вас побрал, Готтлиб! - Стакер тогда с досадой и грохотом впечатал поданный им лист бумаги с описанием проблемы в свой стол и устало опустился в кресло. Германн вздрогнул. - Как вы не понимаете - идёт война, мне некогда подтирать ваши сопли.

- Маршал, - тихонько начал Германн, хотя после первого всплеска эмоций начальства (редкого, крайне редкого всплеска, надо сказать) его всего трясло внутри и он вынужденно закрыл глаза на мгновение, - я не могу работать в такой обстановке. Он как будто саботирует всё, что я..

- Готтлиб, - многозначительно, хоть и гораздо тише произнёс Пентекост и только формирующаяся тирада математика умерла почти моментально, а он сам закусил губу. - Я дал отделу по работе с персоналом особые инструкции игнорировать любые подобные жалобы из научного сектора, - он говорил медленно, словно бы сбрасывая каждое слово на стоящего перед ним учёного с большой высоты. Для максимального веса. А потом, видя крайней степени замешательство и шок на его лице (Германн чувствовал себя вероломно преданным в лучших чувствах), продолжил уже чуть более привычным тоном. - Вы или работаете вместе или не работаете никак. Доктор, наше финансирование утекает сквозь пальцы, боюсь, скоро от всей Кей-Науки останетесь только вы двое, и вы оба мне нужны. Если эта война научила нас чему-то важному, так это сотрудничеству - на ней никто не сражается один. В одиночку никто бы не справился.

Маршал замолк и с секунду просто смотрел на подчинённого, пытаясь оценить степень понимания им своих слов. Он знал способности Германна Готтлиба - он видел его раньше, работал с ним раньше, до последней буквы, последней строчки кода знал его вклад. Германн молчал, всё ещё глядя на Стакера с некоторым сомнением, но не торопился возражать, скорее пытался взглянуть на происходящее под иным углом, и его это немного пугало. Наконец он опустил глаза на свою жалобу на в остальном почти пустом столе Пентекоста - сразу было видно, что маршал им почти не пользовался, предпочитая проводить своё время в поле - бродя по коридорам, беседуя с людьми, осматривая ангары и произнося воодушевляющие речи - а не в кабинете, как какой-нибудь вшивый клерк.

- Вы подстёгиваете его, он держит в тонусе вас, - снова подал голос Стакер, возвращая к себе и внимание Германна, и его взгляд. - Кроме нас с вами - и здесь я имею в виду рейнджеров и вас двоих как учёных - мир спасать некому, доктор. Хорошо это или плохо, это наша с вами реальность. Вы же посещали Академию, хотели управлять Егерем. Вот и представьте, что Гайзлер - ваш второй пилот. Можете быть свободны.

А потом он отвернулся, чтобы опустить никому уже не интересную жалобу в шредер и уже не видел, как Германн пятился из его офиса, параллельно неловко отдавая честь.


Он всё ещё смеётся, но смех потихоньку стихает, уступая место серьёзности, граничащей со скорбью. Математик внимательно смотрит на Ньютона, который только что ментально жаловался на чрезмерное количество слоёв одежды на нём, будто собирался проигнорировать задачу номер один (связаться с мистером Чои) и задачу номер два (собрать и утилизировать бумаги), чтобы сразу перейти к задаче номер три - встретиться возле барака, чтобы... Чтобы что? У Германна ничего конкретного не было на уме, он действительно хотел лишь побыть рядом, завернувшись в тёплый успокаивающий кокон из присутствия Ньютона. Хотя, вряд ли самому Ньютону будет этого достаточно совсем скоро.

- Ты когда-нибудь думал о том, что если бы не кайдзю, ты бы никогда не написал мне, и всего этого бы не произошло? - Вдруг медленно проговаривает Готтлиб чуть глуховатым голосом, параллельно нащупывая в кармане пиджака забытую было рацию. - А потом маршал Пентекост. Мы обязаны ему не только всем миром, но и друг другом. - Он смотрит на Ньютона с нежностью и снова делает неуверенный шаг ближе, беря его за руку, а второй поднося к губам рацию и зажимая кнопку: на невероятно коротких дистанциеях с возможной поддержкой он в состоянии почти свободно пользоваться обеими руками. - Тендо?

Отредактировано Hermann Gottlieb (11.05.18 12:53)

+1

20

Только представь – первая за все годы работы жалоба на доктора Готтлиба, и та за сексуальные домогательства! Честное слово, я бы написал ее чисто ради смеха, но, боюсь, в HR сейчас действительно никого нет – вряд ли вообще еще существует этот кабинет в принципе.

Германн отпихивает его, сам уже не сдерживая улыбки, и Ньютон чувствует себя каким-то школьником, смеющимся над дебильной шуткой собственного сочинения. Они оба сейчас хихикают как-то уж совсем «неподобающе» для собственного серьезного статуса ученых, которые совсем недавно спасли мир – но кому какое дело, ведь так?
Тем более что Гайзлер, кажется, готов вечно смотреть на то, как смеется Германн, пусть это даже и из-за очередной дурацкой штуки – на самом деле, это действительно невероятно, что они заставляют Готтлиба смеяться. Значит, ньютоново чувство юмора еще на не настолько сомнительном уровне, на что ему то и дело намекают окружающие. Ха, выкусите, я могу рассмешить самого Германна Готтлиба! – хочется ему прокричать на весь мир, чтобы точно уж все услышали.

Боюсь, что это не последний раз, когда я все вот так испорчу. Ментально пожав плечами, Ньютон фыркает себе под нос, на мгновение опуская взгляд и чуть нервным движением взлохмачивая волосы на затылке. Сам ведь же знаешь, что я не особо привык фильтровать то, что говорю… И думаю.

Они теперь оба под микроскопами друг у друга – но Гайзлер не чувствует себя как-то слишком уж скованно. Черт возьми, это же Германн – они за все эти годы так привыкли делить одну лабораторию и быть почти 24/7 друг у друга на виду, что теперь делить общее пространство мыслей кажется чем-то даже закономерным и логичным. Новым левелом их коммуникации. И отношений в целом.

Только сейчас Ньютон решается на полноценный глубокий вдох полной грудью – и, кажется, он все еще ощущает на шее призрачное дыхание Германна. Пальцы невольно тянутся к тому месту, где касались его губы – и хоть там и нет никакой явной отметины, но кожа все равно как будто бы слегка горит.
Мимолетно Гайзлер думает о том, как было бы потрясно, оставь Германн на его шее засос – но не все же сразу, верно? А для подобного первого раза и этого уже достаточно.

А через полгода с миром случился Хундун. Минус Манила.
После, еще через четыре месяца, Кайсеф – уже в Кабо-Сан-Лукасе.
А в сентябре, через три месяца – Сижер, в Сиднее.

К этому моменту у Ньютона набирается столько материалов и информации, что ему временами кажется, что его голова вот-вот взорвется. Его предплечья все в мелких ожогах от кайдзю блю – их видно только при близком рассмотрении, но они все же есть, и Гайзлер не вполне уверен в том, что они когда-нибудь пройдут.
(А после поверх них все равно лягут Ямараши и Найфхэд, но это будет гораздо позже).

Ньютон не уверен, что помнит, каково это – нормально спать и питаться, но похожие проблемы сейчас практически у половины земного шара.
Но даже не это волнует Гайзлера.

Бездействие. Вот, что грызет его с каждым днем все сильнее и сильнее, хоть все это время, начиная с атаки Треспассера, он постоянно что-то делает. Временами Гайзлеру кажется, что он напрочь забыл, что такое выходные.
Но что он знает совершенно точно – это то, что ценные знания о кайдзю не достойны того, чтобы просто так пылиться в столе.

Германн Готтлиб.
Ему кажется, что он и раньше слышал это имя – а после создания Тихоокеанского Оборонительного Корпуса оно начинает звучать гораздо чаще. По крайней мере, в узких кругах так точно.
Ньютон решается написать ему – потому что кто, как не Готтлиб, ученый-математик и непосредственный участник исследовательской группы, оценит по достоинству все его наработки по кайдзю?
Он только-только набил себе Кайсефа, его все еще потряхивает (и почему каждый раз как первый?) – и Гайзлеру кажется, что это идеальный момент, чтобы начать писать письмо.

Я умен, вы чертовски умны – так почему бы нам не объединить наши знания и не спасти этот чертов мир?
Ньютону на самом деле хотелось бы так начать, но это, черт побери, деловая переписка – причем в буквальном смысле переписка, потому что в какой-то момент он действительно решает строчить письмо от руки. Какой же у него все-таки дерацкий почерк.
В самый последний момент он вдруг запоздало понимает, что не знает, на какой адрес отсылать письмо – и молит всех богов, в которых он не верит, чтобы Готтлиб еще числился в Кэмбридже, который находится за сотню миль. Ньютон не вполне уверен в том, что письмо в принципе дойдет, учитывая, что сейчас вся связь не осуществляется без сбоев.

Он почти забывает о письме (на самом деле, нет), когда через пару недель приходит ответ.


Ты когда-нибудь думал о том, что если бы не кайдзю, ты бы никогда не написал мне, и всего этого бы не произошло?

Даже не представляешь, сколько раз я об этом думал, – вполголоса произносит Ньютон, чуть сжимая пальцы Германна в своей ладони, глядя в сторону рации, которая только отшумела голосом Тендо по ту сторону.

На самом деле, это всегда было для него чем-то вроде хобби – снова и снова прослеживать в своей голове цепочки обстоятельств и событий, раз за разом представляя, что бы могло произойти, если убрать какую-то часть – или же как-то иначе расставить звенья этой цепи. Отчего-то это всегда было невероятно увлекательно. Как говорится, история не терпит сослагательного наклонения, но Ньютон не мог перестать задумываться об этом время от времени.
Он не раз пытался вообразить, что бы было, не случились нападения кайдзю – не будь их в принципе.

Они с Германном так бы и продолжали карабкаться по лестнице собственных научных исследований – только уже совсем по отдельности, быть может, лишь изредка пересекаясь на каких-нибудь научных конференциях. Сам Ньютон, наверняка, продолжил бы преподавать, пока бы в один прекрасный день не дошел до ручки. Скорее всего, не было бы никаких татуировок, а сам он кардинально бы отличался от себя теперешнего…

Нет, это все же невероятно дико представлять сейчас.
Десять лет балансирования на тонкой грани между жизнью и вымиранием, десять лет изучения невиданных существ из другого мира, десятки писем, которые они с Германном написали друг другу – и эти же десять лет коммуникации, которая, кажется, сейчас достигла своего логического развития.
Иного исхода Ньютон бы никогда не пожелал. И если параллельные вселенные действительно существуют, то ему невероятно досадно, если в них все пошло по совершенно иному сценарию – а такая вероятность ведь есть.

Но это – их реальность. Реальность, в которой они пережили войну и помогли спасти мир – а теперь могут общаться мыслями, пусть для этого и пришлось войти в дрифт с кайдзю.

– Чувак, можешь назвать меня сентиментальным придурком, но, знаешь, мне хочется верить, что мы бы с тобой рано или поздно все равно встретились, – так же тихо продолжает Гайзлер, поглаживая пальцем кожу на ладони Германна. – Не то, что бы я верил в судьбу и все такое… я же серьезный ученый, вообще-то! – фыркает Ньютон, а затем добавляет после небольшой паузы. – Но я рад, что в нашем случае в какой-то степени сыграл эффект бабочки… Точнее, эффект кайдзю. Наверное, будет немного ужасно, если я скажу, что даже благодарен им в какой-то степени, потому что из-за них именно так все и повернулось? А Пентекост вообще отдельная история – у мужика было просто железнейшее терпение, честное слово. Хотя, мне иногда казалось, что в один прекрасный день он просто не выдержит и вышвырнет меня к чертовой матери.

Гайзлер коротко смеется, но он все равно знает – так же, как и Готтлиб – Пентекост бы не вышвырнул. Кажется, что он верил в них намного сильнее, чем сами Ньютон и Германн в друг друга. Возможно, маршал знал, что они совместимы по всем фронтам еще до того, как они решились на совместный дрифт.

Черт, чувак, когда ты так смотришь на меня, это просто что-то с чем-то. Разве я заслужил это?

+1

21

Тебе бы всё равно никто не поверил. Но на лицо возможной жертвы я бы посмотрел.

Германн прекрасно понимает, что да, да, разумеется Ньютон ещё не единожды всё "испортит" своими мысленными или словесными комментариями. Но под "испортит" он имеет в виду всего лишь изменение настроения, изменение подтекста ситуации - скажем, из интимной в том самом смысле она просто превратится в романтичную, переливающуюся уже совершенно иным оттенком близости. Это не плохо, это не хуже, просто этот оттенок немного другой. И, возможно даже, куда более подходящий сейчас для Германна, а то и них обоих. Отсутствие привычки и - что ещё хуже - полное отсутствие опыта в этом вопросе всегда может и, скорее всего, сыграет с ним рано или поздно очень жестокую шутку. Ему вдруг становится очень неуютно, почти стыдно от того, что он... такой. Даже в этом. Он весь такой, что именно бы это ни значило.

Писать было и легко и сложно одновременно. Легко - потому что отсутствовали все основные признаки и проблемы социального взаимодействия. Потому что отсутствие личного контакта, речевого контакта, визуального и всех прочих давало Германну ощущение комфорта в диалоге, которого он обычно был лишён. Иногда Карла спрашивала у него, как он вообще умудрялся преподавать, когда наличие других людей в диалоге всегда вызывало у него острые приступы тревоги. Иногда он пытался объяснить ей, что преподавание это не диалог. Это ф0рм4льно3 о6щ3ни3, в котором есть определённые обществом паттерны, у которого есть правила, есть изначальная цель и конечный смысл. Есть направляющие, которым Германн всегда беспрекословно следовал, и этого же требовал от остальных - так ему было легче. Так его аудитории заполнялись, так он проставлял оценки и давал дополнительные занятия. Он не был ничьим любимым профессором, он не был популярным, но это и не было целью. Не было никогда.

Писать было легко, потому что ему не надо было смотреть никому в глаза, ожидать реакции, бояться её, думать о том, куда деть свои руки. Не нужно было подбирать слова моментально - когда пишешь, выбор одного единственного может занять день. Или же написание может пролететь в одно мгновение - как раз потому что можно полностью сосредоточиться на содержании того, что ты пытаешься сказать, не отвлекаясь на все остальные составляющие беседы.

И сложно одновременно, потому что он не знал этого человека, потому что немного беспокоился о том, будет ли понятен его почерк и стиль речи, тот самый выбор слов. Впрочем, наука была общей темой, почти универсальным языком. А Кей-Наука ещё и языком кардинально новым, который им только предстояло ещё выучить вместе.


- Доктор Готтли-и-иб! - отзывающийся через мгновение Тендо обрывает ход его мыслей и заставляет вернуться в текущую реальность. Он звучит почти таким же жизнерадостным, каким Германн привык его слышать. - Я уже успел отвыкнуть от ваших внезапных вызовов по этой рации. Со всей этой шумихой чертовски приятно слышать вас снова. Чем я сегодня могу вам помочь?

- И я... рад, мистер Чои, - математик улыбается почти незаметно, самыми уголками губ. Одни из самых лучших и одни из самых худших моментов его работы в Корпусе связаны с общением с Тендо. - Боюсь вопрос у меня в этот раз крайне деликатный и касается определённого оборудования, перебросом которого в Гонконг мы недавно занимались с доктором Гайзлером.

- Не слова больше, приятель, я понял, о чём ты, - ответную и крайне довольную улыбку главного инженера буквально можно услышать, и это неизменно вселяет в них поразительную уверенность и надежду. Подобный эффект почти всегда был особой магией Тендо, одной из многочисленных черт, за которые его обожал весь Шаттердом без исключения, из-за которых все обитатели старались проводить с ним время, и иногда чуть ли не боролись между собой за его внимание. - Даже лучше, Германн, парни подобрали ваши игрушки и вернули обратно, а как только вся эта чертовщина закрутилась, я проинспектировал ангар и промыл всем мозги. Тебя проводить?

- Да, пожалуйста, - коротко отзывается математик, решая поблагодарить мистера Чои при личной встрече, не тратя дополнительное время на расшаркивания по рации. - Встретимся у ангара минут через десять?

- Уже в пути, Док! Отбой.

- Ты же понимаешь, что "не то чтобы я верил в судьбу" и "хочется верить, что рано или поздно всё равно" совершенно взаимоисключающие вещи, мистер Серьёзный Учёный? - мягко произносит Германн, впитывая это прикосновение и стараясь его запомнить.

Спокойная и такая сфокусированная нежность не свойственна Гайзлеру - да что там, ему не свойственна нежность вообще. Плавность, упорядоченность, чувственность - это всё вещи, которые в его личности, его образе, его сути почти невозможно обнаружить, крайне сложно проследить. Хотя, может быть, дело было в Германне. Письма Ньютона не казались ему столь хаотичными; иногда резкими, иногда переполненными деталями и содержащими несколько почти бессвязных тем, но таковы были особенности функционирования гениального разума - он пытался охватить как можно больше за как можно меньшее время, это было естественно. При личном знакомстве, за те несколько коротких фраз Готтлиб понял, что вся кажущаяся ему аккуратность и деликатность в письмах была случайной и не для него. И дальше. Дальше, дальше, дальше - всё только резкое, колкое, на грани и за гранью, беспорядочное и громкое, и слишком яркое, такое яркое, что можно было даже ослепнуть. А сейчас.. Ньютона словно бы переключили в другой режим. Наверное, ещё в момент, когда Германн только предложил, только озвучил, что им надо сделать это вместе и изъявил желание пойти на дрифт с ним. Тогда Ньютон словно бы впервые действительно увидел его. Снова.

- Я не думаю.. - заговаривает он и осекается, закрыв глаза и мотнув головой, словно бы выбрасывая эту мысль и эту формулировку. - При отсутствии катализатора в виде кайдзю наша переписка, конечно, не была бы невозможной, но совершенно точно крайне маловероятной. Я бы мог даже это посчитать... Эффект кайдзю. Знаешь, Ньютон, это совершенно  фантастическое название для феномена, который, боюсь, нам ещё придётся встретить не единожды и, возможно, изучить. Воздействие эффекта кайдзю с вероятностью в 100% ощутил на себе весь мир.

Германн склоняет голову чуть на бок, он знает, что ему уже пора выдвигаться в сторону ангара, тогда есть шанс не опоздать на рандеву с Тендо. От последних мыслей Ньютона он слегка теряется - нет, наверное, всё же теряется слишком сильно. Ещё минуту он стоит молча, просто разглядывая лицо биолога, его очаровательные торчащие во все стороны волосы - прослеживая каждую прядь, - его детские веснушки, зелень его глаз и их неподражаемое грустно-наглое выражение, жутковатое с этим всё ещё несошедшим кровавым кольцом вокруг левой радужки, кривоватую оправу его запасных очков, все заживающие ссадины.

- Ты заслужил всё самое лучшее на свете, Ньютон, - Германн говорит тихо, почти виновато и немого грустно, чуть подаваясь вперёд и коротко целуя его в лоб. Потом снова кладёт рацию в карман и подцепляет второй рукой позабытую трость. А прежде чем выйти из лаборатории, он бросает на Гайзлера ещё один словно извиняющийся и полный тоски взгляд. Ты так говоришь, будто это - что-то особенное. А это всего лишь я. За весь твой риск и старания тебе достался всего лишь я.

Отредактировано Hermann Gottlieb (14.05.18 10:58)

+1

22

На самом деле, временами кажется, что их переписка не закончилась даже с поступлением на службу в Шаттердом – только здесь приобрела несколько иную форму.

Ньютон не может вспомнить, с чего именно это все началось – много раз он целенаправленно рылся в своих воспоминаниях, пытаясь проследить первопричины, но каждый раз натыкался на глухую стенку своей собственной забывчивости. Как будто бы файл с этим воспоминанием на жестком диске его памяти самоудалился, чтобы освободить место для чего-то другого, более важного.

Что он знает совершенно точно – так это период, когда это все началось. Как раз тогда, когда кроме них двоих больше никого в Кей-Науке не осталось – и вся лаборатория оказалась в их полном распоряжении.
В какой-то момент Гайзлер начинает оставлять для Германна короткие записки на кислотно-ярких стикерах, которые он клеит там, где Готтлиб точно их заметит – на монитор компьютера, на плафон настольной лампы, даже на его доску.

НЕ ПСИХУЙ – вернусь и все уберу, только не трогай ничего – по крайней мере, голыми руками так точно!!

Ушел в столовую, принесу нам что-нибудь поесть.

Сто лет не пил мятный чай. Спасибо.

Со временем это становится частью их незамысловатого быта – хоть и, по сути, в этих записках и нет никакой жизненной важной нужды. Ньютон и сам не может толком объяснить даже самому себе, почему их оставляет из раза в раз.
Наверное, чтобы лишний раз обозначить свое присутствие – хэй, я здесь, просто отошел ненадолго, пока тебя не было. Не то, чтобы Германн бы действительно переживал – однако Гайзлер помнит его выражение на лице в тот день, когда основная часть ученых просто свалила, едва узнав о том, что ТОК в скором времени прекратит свое существование.

Разочарование. Злость. Страх.
Это плескалось в глазах Готтлиба, хоть тот и старался не подавать вида. Это читалось даже в том, как он сжимал тогда свою трость – практически до побелевших костяшек.

И на каком-то подсознательном уровне Ньютону не хочется, чтобы Германн переживал лишний раз.


Они оба знают, что Германну уже пора идти, но они как будто бы не могут заставить себя оторваться друг от друга хотя бы на ближайшие пятнадцать минут. Ньютон почти фыркает себе под нос от этой мысли, чуть сжимая пальцы Германна, и чувствуя какое-то невозможное приятное теплое чувство внутри. По крайней мере, они теперь перманентно друг у друга в головах – никуда не деться даже при большом желании (не то, чтобы Ньютону очень сильно хотелось – он прекрасно себя ощущает, будучи перманентно нараспашку).
И, кстати говоря, будет повод проверить, ограничена ли эта связь каким-то определенным радиусом действия.

Эффект кайдзю это еще и неплохое название для какой-нибудь научной работы или даже книги, как вы считаете, доктор Готтлиб? Даже в его собственной голове это обращение звучит с явными оттенками сарказма и деланной напыщенности – как если бы Гайзлер произносил это вслух. И, может быть, на основе нее даже снимут фильм. Только, боюсь, Эштон Катчер уже немного староват, так что придется брать кого-нибудь другого на главную роль.

С несколько секунд Германн молча смотрит на него – и Ньютон невольно думает о том, что никто и никогда раньше не смотрел на него так. Одновременно с невероятной нежностью и какой-то тоской на самой глубине зрачков. Каждый раз от этого взгляда что-то тихо сжимается внутри, где-то под ребрами, в солнечном сплетении.
Интересно, этому есть какое-то научное объяснение? Наверняка, должно быть. Или это все последствия дрифта?
А, может, все гораздо проще – и это всего-навсего обычные человеческие чувства (которые на самом деле ничерта не обычные), на которые, как оказалось, способны даже они, двое ученых, слишком уж окопавшиеся в своих собственных теориях и вычислениях…

А потом Ньютон невольно задерживает дыхание и на секунду зажмуривается, когда Германн вдруг целует его в лоб.
Его слова доходят с опозданием – потому что, черт возьми, так Гайзлера целовала только мать чертову прорву лет назад, да и то было крайне эпизодично, что Ньютон даже сомневается сейчас в том, было ли это вообще.

Ты заслужил все самое лучшее на свете, говорит Германн, и Гайзлер понятия не имеет, куда деваться от этих разом нахлынувших чувств. Он делает какой-то сорванный вдох, глядя вслед уходящему Готтлибу, и чуть улыбается уголком губ, хоть, на самом деле, ему и ужасно хочется разрыдаться.

Ты заслужил все самое лучшее на свете.
Но Ньютон привык думать с точностью до наоборот. Никогда и ничего не давалось ему просто так – из раза в раз нужно было преодолевать препятствия, а иногда в особо тяжелых случаях даже преодолевать самого себя, что чаще всего было в разы труднее, чем что-либо еще.
Гайзлер слишком привык рефлексировать – иногда даже излишне этим увлекался. Настолько, что в какой-то момент ему начинало казаться, что все, чего он когда-либо сумел достичь – это что-то незаслуженное. Что-то, что досталось ему случайно, по какой-то вселенской ошибке. Что на самом деле все должно было быть по-другому.

Как можно считать, что ты на самом деле заслужил что-то по праву, когда вся твоя жизнь – одно большое сомнение?
И каждый раз внутри – огромная черная дыра, ревущая пустота, которую ничем не заполнить, как ни старайся.

Благо, в последние годы все это ощущается уже не так остро.
Однако, кажется, что эта одна-единственная фраза заставляет Ньютона снова и снова окунуться в самого себя, прокручивая в голове моменты из прошлого.
И с несколько секунд Гайзлер так и стоит на месте, глядя в пол и пытаясь собрать себя обратно по частям.

Ты заслужил все самое лучшее на свете.
Никто и никогда не говорил ему такие невероятно милые, но такие нужные слова.
Ньютон громко шмыгает носом и потирает лоб, зажмурившись, а затем коротко смеется.

Дурила, ты самое лучшее, что у меня было и есть. Ты просто гребаный джекпот.

На мгновение у Ньютона в голове мелькает мысль о том, что, возможно, действительно стоит произвести некоторую ревизию – хотя бы на собственном письменном столе, не говоря уже о других горизонтальных поверхностях на его условной половине лаборатории. Потому что на поиски всех заметок и чертежей для самодельного нейромоста уходит минут десять так точно – те разбросаны в каких-то совсем уж неожиданных местах. На самом деле, все эти воспоминания как будто в тумане – то ли те помутились из-за дрифта, то ли его собственное взвинченное состояние на тот момент оставляло желать лучшего.
С несколько секунд Гайзлер задумчиво смотрит на эти записи – рациональная его часть (которая, судя по всему, поддалась германновскому влиянию, не иначе) настойчиво требует эти бумажки сжечь/спустить в унитаз/съесть (нужное подчеркнуть). Однако его собственная прагматичная часть все еже настаивает на том, что ничего не должно пропасть – кто знает, когда придется снова дрифтовать с внеземными существами? Германн, я пошутил. Правда.

Ладно, по крайней мере, пока стоит все спрятать.
Ньютон кивает самому себе, скручивая уже изрядно потрепанные бумажки в трубочку, и решительно направляется из лаборатории – в свой барак, чтобы там уже спрятать все наверняка.

Германн, только не разбирайте нейромост без меня – у меня где-то была бита!

Отредактировано Newton Geiszler (14.05.18 11:30)

+1

23

Первая реакция - ярость. Настолько чистая и незамутнённая, такая искренняя, что она затмевает ему всё зрение, пока...
Германн останавливается возле своей доски, сорвав с неё небольшой квадратный листок цвета кайдзю блю, и несколько мгновений просто дышит, пытаясь привести в порядок мысли и сообразить, что бесит его сильнее - абсолютный хаос, залитый брызгами каких-то очередных внутренностей (ничего не оплавилось и не дымится, значит, не надо вызывать команду по деконтаминации), записка, налепленная прямо на его уравнение или же эта формулировка (НЕ ПСИХУЙ). Для совета слишком поздно - он психанул заранее, как только вошёл.

Впрочем, через несколько мгновений ярость отступает, оставляя место крайне степени возмущения. Это так по-детски, но Германн решает, что ни минуты лишней не будет находиться в этом свинарнике, пока доктор Гайзлер не изволит привести в порядок свою часть лаборатории (и несколько метров и монитор на его стороне), поэтому берёт со своего стола стикер обычного приглушённо жёлтого цвета, чирикает на нём что-то, лепит на ближайший максимально чистый стол с инструментами и марширует вон.

На стикере написано "И НЕ СОБИРАЛСЯ!!!"

Он не делает вид, что выбрасывает их, а через пару недель перестаёт делать вид, что не замечает. Их содержание варируется, их тон смягчается со временем (по крайне мере ему иногда начинает так казаться). Эти записки совершенно не похожи на их письма, глубокие, страстные, многозначные, в них нет подробностей, нет мельчайших деталей, нет ничего такого, и он видел парочку своих ответных валявшимися на полу возле урны для бумаг, но... Адресованные ему Германн хранит.

Первые разы он вытаскивал из плена пыли и забвения старые письма Ньютона, чтобы сравнить почерк, как будто тот, кого он встретил, тот, с кем он так болезненно и воинственно делил лабораторию каждый день, мог бы быть другим человеком. Как будто он когда-то ошибся. Но буквы совпадали до мельчайших деталей - нет, почерк у Ньютона, конечно, слегка изменился, утратил ту плавность и аккуратность (за ненадобностью), но всё равно был более чем узнаваем.
Он собирал их в отдельный блокнот, скрупулёзно маркируя каждую датой и короткой заметкой о контексте. Никаких оценочных характеристик только факты. Порой, после особенно отвратительного дня или шибко интенсивной ссоры он сидел у себя на кровати, привалившись спиной к холодной стене и листал страницы блокнота, проводя пальцами по некоторым словам, и против воли думал о том, что у нормальных людей, в обычных семьях всегда были фотоальбомы. А у него - только коллекции чужих издевательски пляшущих по миниатюрным красочным страничкам слов.



Джекпот? А кто говорил, что любой робот и даже самый примитивный чат-бот человечнее меня?

Германн качает головой, пока идёт по коридору и мысленно решает, что это - последняя мысль, которую он отправит Ньютону в ближайшее время. Хотя - да, текущие условия будут идеальны для первого маленького теста их новой характеристики (ему не нравится думать об этом как о способности, в том числе потому что она всё ещё может оказаться временной и всё ещё может выйти им не тем боком). Как далеко та распространяется? Могут ли вообще быть какие-либо ограничения по расстоянию для подобного, Предвестники, судя по всему, спокойно управляли кайдзю даже через неактивный Разлом. Они смогли "считать" Ньютона через повреждённый, умирающий на глазах фрагмент вторичного мозга Мутавора в конце концов, значит нет никаких преград? А если Разлом окончательно разрушен?...

Это тот самый вопрос, который его пугает больше всего. Которого он старался не касаться все эти несколько дней, хотя он настойчиво зудил где-то в черепной коробке надвигающейся угрозой. Готтлиб всё ещё не хочет думать об этом сейчас, не в одиночку и не в состоянии такого душевного раздрая, какого он не ощущал прежде никогда. Сначала надо привести в порядок себя, дела, а потом уже заниматься серьёзными, страшными вещами, надеясь, что к тому моменту они ещё не станут опасны. Станут ли вообще?

Путь до ангара занимает не так много времени. Коридоры Шаттердома почти пусты - Часы остановлены, никакой срочности больше нет, ничего не надо спешить, ничего не надо готовить, ничего не надо проверять. Два из последних Егерей потеряны, два разрушены почти до основания и восстановлению не подлежат. От Тайфуна остался только пустой изломанный каркас, Черно смят и разодран в клочья. Команда первого, скорее всего, готовит какую-то памятную службу, во всяком случае, их фирменных цветов почти не видно среди тех, кто попадается Германну по дороге. Команда второго полным составом отправилась в город навестить своих героев и не мозолить глаза техникам Тайфуна и Эврики. Он боится даже представить, что может твориться у этих людей внутри, ему жутко уже от той пустоты и щемящей тоски, которую чувствует он сам, глядя на пустые, невероятно пустые, буквально зияющие открытой пастью доки, которые некогда занимали полные мощи и триумфа человеческой мысли и силы машины.

Тендо встречает его возле грузовой части, уже готовый и почти светящийся, хоть на его лице и заметна усталость последних суматошных дней и явный, нескрываемый оттенок скорби. Победа всё же  досталась им всем огромной ценой.

- Док, - и всё же он улыбается, завидев математика, неприкрыто и во всё лицо, а потом и вовсе шагает навстречу и стискивает его в крепких, тёплых и длящихся объятиях. - Всё никак не было возможности сделать это раньше. Я должен был навестить вас в медотсеке, но...

- Не говори ерунды, мистер Чои, - сначала растерявшийся и опешивший Германн принимает ту часть себя, что окрасилась в цвета Ньютона и отвечает инженеру в меру сил и возможностей, вместо того чтобы отстраниться, как он бы сделал раньше. - Думаю, у Командного было море других неотложных дел, а с нами всё в порядке.

- Поверить не могу, что вы, засранцы, устроили дрифт и без меня! - Отстранившись, Тендо корчит чуть обиженную мину, окончательно отпуская затем Германна и грозя ему пальцем. - Вы просто обязаны повторить, но под моим полным контролем. Чёрт, Германн, я должен это видеть!

- Что?.. - слабо переспрашивает Готтлиб, отступая чуть назад.

- Да брось, Док, - инженер сгребает его под руку и ведёт к раздевалкам для персонала. - Ты почти изобрёл эту штуку. Нет, я не утверждаю, что ты как Шонфилд или Лайткэп - я знаю, как ты ненавидишь неточности и не любишь, когда тебе приписывают лишние достижения.. Хотя, иногда мне кажется, что ты не любишь, когда тебе приписывают любые достижения, - он останавливается на секунду, будто задумывается, а потом машет рукой, тряхнув всё ещё висящими на ней чётками. - В любом случае, ты стоял у Лайткэп буквально за спиной, чёрт, ты написал эту божественную программу для Марк 1, Германн, а из всех, кто был у истоков, ты последний, и ты всё ещё здесь. Брат, да видеть вас двоих в дрифте это почти как быть свидетелем восемнадцатичасового рекорда Кайдановских! Вот только если это я уже упустил, вас, парни... - он подмигивает, - я ещё могу засвидетельствовать.

Пока Тендо говорил, они успели дойти до пункта выбранного им назначения, и Германн, освобождённый к тому моменту от хватки Чои, открыл свой ящик.

- Я не уверен, что нам это показано, Тендо, - уложив трость на ближайшую скамейку, Готтлиб медленно стягивает пиджак. - Но я подумаю.

- Другое дело! - показательно взгрустнувший было Чои светится и так хлопает Германна по плечу, что тот с трудом сохраняет равновесие. Но ненадолго. - Как Ньют?

Математик вытягивается по струнке и замирает с руками на третьей пуговице рубашки, радуясь тому, что в этот момент он не повёрнут к жизнерадостному и пронырливому инженеру в лицо. Сам по себе вопрос более чем невинный и может означать всё, что угодно. В конце концов они коллеги, а Тендо давно не видел Гайзлера и вполне логично... Впрочем, нет, здесь можно даже не надеяться на невинный подтекст - это Тендо, и он знает про дрифт, и он был в Командном, когда Ньютон обнял его, в конце концов, он сделал то фото! Кого угодно другого ещё можно было обмануть и попытаться представить всё в ином свете, но не Тендо Чои.

- Так плохо? - с чуть меньшим энтузиазмом и большим удивлением спрашивает тот, не дождавшись ответа от продолжившего переодеваться Германна. - Мне казалось.. у вас всё схвачено?

- Потому что дрифт? - наконец подаёт голос Готтлиб, всё ещё не рискуя обернуться. Вся неуверенность и слабость собственной позиции снова возвращаются к нему с удвоенной силой. Он не шибко хочет обсуждать это с кем-либо, меньше всего хочет, чтобы инженеру показалось, что он использует его в качестве плеча, на котором нужно "поплакать" и которому нужно выговориться, но раз уж Тендо сам спросил, то совсем отшить его будет неблагодарно как минимум. Чои в это время пожимает плечами. - Дрифт не значит.. Господи, да ты же знаешь Хансенов и Накатоми лучше моего. Дрифт ничего не значит.

- Ой-ёй, доктор Готтли-и-иб, - тянет инженер, большими пальцами оттягивая свои знаменитые подтяжки и скользит по ним вверх-вниз. - Дело ведь не в этом, правда?

Где-то примерно в этот момент до Германна долетают обрывки мыслей и ощущений. Оставшийся в лаборатории разбираться с бумажками Ньютон пытается определиться, что ему делать - уничтожить те или отложить до поры до времени (совсем?), потому что никогда не знаешь... Математик тяжело вздыхает и качает головой, а его и без того опущенные плечи опадают ещё сильней. Это вот как раз оно самое. Но он продолжает то, что начал.

- Если ты действительно настаиваешь, - негромко произносит он, не оборачиваясь. - Дело во всём. В нём, во мне, в этом, - Готтлиб ведёт рукой в сторону трости, а потом зеркала. - Сейчас, после дрифта, в этой эйфории нам обоим может казаться всё, что угодно. У него гиперактивно сороковое поле, - веско добавляет он, будто Тендо действительно понимает, о чём именно это говорит. - У него слишком гиперактивный разум, он неугомонный и не сидит на месте, я не... У меня всего одна докторская, Тендо, это о чём-то говорит. Что, если я не смогу поспевать за ним? А он не захочет останавливаться. Его страстью последние двенадцать лет были кайдзю. А я не кайдзю.

С тяжёлым вздохом он наконец оборачивается к Чои и разводит руками, будто дополнительно иллюстрируя своё предыдущее утверждение.

- Германн, - отпустив таки подтяжки, начинает Тендо, многозначительно улыбаясь. - Приятель, скажи, ты хоть раз позволял Ньютону увидеть себя в действии? - Готтлиб хмурится в ответ и инженер тихонько хихикает, жестом веля ему обернуться к зеркалу. - Ты сотню лет не одевал этот комбинезон, с момента... Того инцидента, если не ошибаюсь. Затащить тебя в ангар было легко, но почти невозможно было увидеть тебя в твоей естественной среде обитания - и нет, я не имею в виду твои доски и меловые облака, я имею в виду это, - снова махнув рукой в сторону учёного, он делает пару шагов ближе и кладёт ему обе ладони на плечи, чтобы встать на носки, выглянуть из-за его спины и подмигнуть в зеркало. - Мне почти жаль нашего несчастного биолога, он упускает такой вид!

Готтлиб наконец смотрит на себя в зеркало, очень-очень долго. За разговором с Тендо он сам не заметил, как автоматически переоделся в свой рабочий комбинезон, в котором когда-то трудился в ангаре, среди остальных инженеров и прочего персонала. Его место было и здесь, и в лаборатории, он был чем-то средним, связующим звеном между Кей-Наукой в чистом виде и инженерами. Комбинезон пах пылью и нафталином - его давно не использовали. На нём в районе нагрудного кармана всё ещё была слегка стёршаяся от времени и некогда активной носки нашивка "Готтлиб, Г."

Ещё один хлопок по спине, и он, краснея, неуверенно тянется за тростью, а затем шагает за Тендо в дальний угол, где под плотным тентом оказывается бесцеремонно свален самодельный нейромост. У меня где-то была бита! На мгновение он запинается и хмурится, глядя перед собой.

- Что такое? - уловив эту заминку, спохватывается Чои, но Германн только мотает головой.

- Ничего, просто мысль, - пространно отвечает он, кивая в сторону тента. - Оно ведь.. Это ведь не совсем мусор.

- Это вообще не мусор, - отзывается Тендо, проходя дальше, стягивая и сворачивая тент. - Большая часть - может быть, но за основу он взял тестовую модель медицинского нейромоста, используемого для анализа и корректировки последствий неудачного дрифта.

- И у неё есть инвентарный номер, - невыразительно заключает Германн.

- У неё есть инвентарный номер, - уныло кивает Тендо.

- Тогда.. - математик внимательно оглядывает фронт работ, отставляет в сторону трость и, чуть сильнее прихрамывая, берёт в руки инструменты. - Давай разберём этого монстра Франкенштейна на составляющие.

Лицо мистера Чои медленно расползается в широченной улыбке, находящей отражение даже в его тёмных глазах. Когда последний раз они вместе копались в технике? Когда-то в прошлой жизни. Тендо всегда говорил, что нога Германну не помеха, но тот был слишком упрям, к тому же в определённый момент, ставший для всех переломным, цифры стали чуть более важны, а с техникой могли справиться и остальные инженеры.

- А вот это - совершенно другой разговор, доктор Готтлиб! - И он разворачивается на каблуках, чтобы шмыгнуть обратно в раздевалку. Не подвергать же возможности испачкать его так тщательно подобранный гардероб.

Отредактировано Hermann Gottlieb (14.05.18 16:56)

+1

24

Ньютон закрывает дверь своего барака чуть громче, чем того, наверное, следовало – на самом деле, грохот стоит знатный, и несколько секунд тот все еще отдается в его ушах.
Он вдруг понимает, что непонятно из-за чего нервничает – так, словно за ним по пятам уже идет комиссия ООН. Пока Гайзлер шел сюда, он несколько раз едва удержался, чтобы не начать опасливо оглядываться, как будто бы он действительно украл что-то. Черт возьми, он не чувствовал себя даже в тот момент, когда бессовестно утаскивал со склада списанное оборудование для нейромоста – но тогда в его крови было чуть больше адреналина, который обрубал напрочь адекватность и разумное мышление.
Сейчас же Ньютон чувствует себя каким-то чересчур взвинченным – не в очень хорошем смысле.

С несколько секунд Гайзлер стоит, привалившись к двери, и попутно оглядывает комнату, скользя взглядом по тем местам, где потенциально можно спрятать эти бумажки.
А затем останавливается на полке над письменным столом, где у него стоят вразнобой книги, журналы и томики манги, которые он отхватил на какой-то барахолке чуть ли не задаром… Ньютон каждый раз собирался рассортировать там все, но каждый раз ему что-то мешало.

Пожалуй, сейчас тоже не совсем подходящее время, чтобы проводить ревизию.
Определенно, совсем не до этого.
Беда в том, что большую часть времени комната Ньютона выгляди так, словно в ней уже произвели обыск.

Гайзлер решительно шагает к полке и, чуть приподнявшись на носках шарит на ней несколько секунд, выуживая один из журналов, а затем, пролистав тот примерно до середины, засовывает бумажки между страницами.

Германн, если я вдруг забуду – а я постараюсь не забыть – записи я спрятал в журнал Rolling Stones с Aerosmith на обложке. Если что, это такая музыкальная группа – я пару раз ставил их треки, и тебе, конечно же, не понравилось
Но я теперь знаю, что ты притворялся.

Ньютон тихо фыркает себе под нос, оглядываясь вокруг. Да, однажды тут стоит сделать уборку – хотя, сказать по правде, иногда бывало и хуже.

– Эй, парни, лишняя пара рук не нужна? – переступив порог ангара, вместо приветствия выпаливает Гайзлер – его собственный голос слегка отдается эхом от стен.
– О-о-о, Ньютон! – голос Тендо звучит ничуть не тише, а, кажется, даже еще громче, когда он вдруг подскакивает навстречу Гайзлеру. – Я так и знал, что ты не удержишься от того, чтобы не присоединиться. Ужасно рад тебя видеть, приятель!

От объятий Чои не спрятаться и не скрыться – да Ньютон и не особо пытается, честно говоря, даже когда Тендо едва не отрывает его от пола.
– Я тоже по тебе соскучился, чувак, – со смешком отзывается Гайзлер, хлопнув Чои по плечу, когда тот расцепил объятия. – Каждый день о тебе вспоминал, я не шучу!..

А затем он поворачивается к Готтлибу – а затем и вовсе замирает на месте, напрочь забыв, что именно он хотел сказать. И кажется, что кругом в принципе становится как-то уж совсем тихо – все внешние звуки куда-то разом делись.

Черт возьми, чувак…

Ньютон вдруг понимает, что на пару мгновений теряет дар речи даже в своей голове – потому что до этого он никогда не видел Германна, одетого во что-то другое, не похожее на его привычные пиджаки и жилетки.
С несколько секунд он так и стоит, как вкопанный, чуть приоткрыв рот, пока не замечает краем глаза Тендо, многозначительно ухмыляющегося в паре шагов от него. По инерции Гайзлер тотчас же отводит взгляд, делая это катастрофически явно, и прочищает горло, немного нервным жестом взлохмачивая волосы на затылке.

– Знаешь, чувак, тебе ужасно идет синий, – произносит, наконец, Ньютон, впрочем, тут же понимая, что ничерта не исправил собственное положение.

А давай ты будешь ходить так все время? Я никогда не думал, что комбинезоны могут быть настолько сексапильными – или дело в тебе?

– Окей! – прочистив горло, произносит Гайзлер, окидывая взглядом фронт работ. – Мы что, действительно будем разбирать эту малышку по винтикам?
– Я бы сказал, что да, это желательно, приятель, – где-то позади фыркает Тендо, роясь в ящике с инструментами. – Она хоть и отслужила свое, но лучше бы ей вернуться на склад в том виде, в котором ты ее изначально и нашел, сам понимаешь…
– Да-да, меры предосторожности и прочая хрень, я все понял, – вздыхает Ньютон, попутно выпутываясь из толстовки и вешая ее на крючок на стене.

В очередной раз он снова кидает взгляд на Готтлиба, пока тот не видит – сейчас в этом непривычном облачении он почти кажется каким-то незнакомцем, однако это все равно тот же самый Германн. И пусть комбинезон слегка мешковат, но сидит он на нем просто охренеть как отлично.
И вместе с этим Ньютон вдруг ощущает даже какую-то гордость и неподдельное восхищение, которое теплится где-то внутри и почти распирает изнутри, заставляя то и дело задерживать дыхание.

Кстати говоря, возвращаясь к тому, что вы с Тендо успели тут наболтать вдвоем, без меня… Чувак, ты же не хочешь, чтобы мы начали скандалить друг у друга в головах, правда? Ньютон кидает в сторону Германна короткий, но многозначительный взгляд, вновь обращая свое внимание в сторону нейромоста. Ты же сам мне говорил, что интеллект не измеряется количеством докторских. Так что прекращай это дерьмо, я тебе серьезно говорю…

– Эм, приятель, а этот контакт так и был не до конца закрепленным или он отошел уже после транспортировки? – на секунду прервав поток мыслей, вдруг озадаченно спрашивает Тендо, внимательно рассматривая соединения проводов.
– Ну, как тебе сказать, – осторожно начинает Ньютон, почесав щеку. – У меня было не так много времени, чтобы все идеально закрепить, так что, скорее всего…
– Да он должен был током бить при каждом запуске – прямиком в голову! – Тендо перебивает, глядя на него с оттенком изумления и при этом едва сдерживая смех.
– Он и бил вообще-то! – не выдержав, прыскает Гайзлер, затем поворачиваясь к Германну до того, как тот обратил на него полный ужаса взгляд, и добавляет, примирительно подняв руки. – Но все же прошло нормально, чувак! Тем более, что разряд тока был не таким уж и большим...
– Ты просто псих, Ньют, я тебе это говорил уже не раз – так что скажу снова, – покачивая головой, посмеивается Чои. – Но, знаешь, оно все равно впечатляет, учитывая то, как мало у тебя было времени и ресурсов…

Гайзлер лишь хмыкает в ответ, думая о том, что если бы у него действительно было чуть больше времени, а сами материалы были бы не такими устаревшими, то нейромост вышел бы еще лучше. И не бил бы током.
Ньютон обращает взгляд на Германна, виновато улыбаясь, и затем продолжает ту мысль, которую так и не успел закончить –

Я бы сказал, что готов носить тебя на руках – только чтобы ты не переживал по поводу того, что не будешь за мной успевать. Но ты же ведь тогда забьешь меня до смерти своей тростью.

Конечно, Гайзлер понимает, что Германн говорил об этом в переносном смысле – но, на самом деле, это не имеет никакого значения.
Потому что их симбиоз сформировался еще задолго до дрифта, а сейчас со всем этим общим ментальным полем он как будто бы достиг своей наивысшей точки. Они с Германном уже давно научились сосуществовать, как единое целое, как два полушария мозга. И пускай чаще всего могло показаться, что они практически постоянно пререкаются и скандалят – но то было только верхушкой айсберга. Большую часть многие и не видели вовсе.
С тех пор, как они начали работать вместе, между ними всегда было что-то, помимо всей этой ярко выраженной непохожести и разницы во взглядах и научных подходах, которые в основном и были причинами их постоянных стычек. Забота, поддержка и привязанность на каком-то подсознательном уровне – оно никогда не бросалось в глаза, но это то, что, так или иначе, присутствовало всегда.

Ради тебя я всегда готов притормозить, ты же знаешь. Я готов даже тащить нас обоих, если понадобится.

– Чуваки, я, конечно, понимаю – ломать не строить, и все такое… Но черт! Эта штуковина помогла спасти мир! Посодействовала так точно, – осторожно распутывая провода, произносит вдруг Гайзлер спустя некоторое время. – Может, это слишком сопливо и сентиментально, но даже жаль, что ее приходится сейчас разбирать на части, а потом сделать вид, будто бы ее не было вовсе.
– И что ты предлагаешь? – с интересом отзывается Тендо, попутно отвинчивая очередную деталь.
– Не знаю… Назвать ее как-нибудь. Ну, типа, чтобы она не ушла в историю просто как «безымянный нейромост, который Гайзлер собрал из мусора», – фыркает Ньютон, обращая взгляд на Германна, и подмигивая ему. – Давайте, парни, включайте свою фантазию – надо назвать эту штуковину так же круто, как и егерей!

0

25

- Док, всё нормально? - голос Тендо отвлекает его от вновь зарождающейся где-то в висках головной боли.

Видимо, передача на расстоянии пока ещё способна приносить дискомфорт, - думает про себя Германн, даже не пытаясь составить что-то понимаемое из того набора слов, которые передал ему Ньютон. Что из этого название группы - Rolling Stones или Aerosmith? Или вообще оба? Да, да, часто случалось так, что шум, который Ньютон именовал музыкой и норовил включить на повышенных децибелах, игнорируя напрочь чужой возможный дискомфорт, в конечном итоге привычно раскладывался Германном на понимаемые составляющие и в конечном итоге не казался ему уж таким отталкивающим. Но громкость всё равно резала слух и заставляла мел крошиться в его пальцах, полностью разрушая всяческие намёки на концентрацию.

Германн условно понимал, почему так происходит - для его собственной работы Гайзлеру нужны были эти шумы, эти ноты, эти метафорические струны, по которым он шёл, которые помогали ему собраться и сосредоточиться. Так работал его мозг, этого требовала его психика. Но вот работа Готтлиба при этом разваливалась и осыпалась на пол совершеннейшей бессмыслицей из осколков уравнений и формул. Вот настолько они были несовместимы. По крайней мере, так казалось.

Но математик не привык сдаваться и потому искал способы адаптироваться - приносил беруши, учился заглушать этот грохот, как когда-то раньше, старался закончить самые сложные вычисления до того, как придёт Ньютон или после того, как он покинет лабораторию. Результатом последнего становились бессонные ночи и всё углубляющиеся круги под глазами, но зато они кое-как продолжали сосуществовать.

- Германн?

- Всё в порядке, - он мотает головой и с несколько секунд смотрит на фиксатор зонда, который всё ещё сжимает в руках, пытаясь сообразить, на чём именно он остановился. - Пост-дрифт. Воспоминания иногда возвращаются и..

- Сильно вас приложило, да? - в этот раз Чои звучит мягче, с лёгким оттенком сочувствия.

- Ощутимо, - тихо отзывается математик, пытаясь сообразить, откуда, чёрт возьми, Ньютон взял этот здоровенный зонд и чем он мог быть в прошлой жизни, - Ты же знаешь индекс моей когнитивной архитектуры. Строго говоря, я никогда не должен был..

- Эй, эй, - Тендо отрывается от разбора какой-то платы и делает шаг ближе, чтобы положить свою аккуратную ладонь Германну на предплечье. - Эй, я не присутствовал - и это почти не намёк - но что-то говорит мне, что вы отлично справились. И с остальным справитесь тоже. Только помни главное правило. Дрифт-партнёры проходят через реабилитацию вместе.

Разбор зонда занимает у них ещё минут десять и в конечном итоге требует четырёх рук - вообще удивительно, как Ньютон справился со всеми этими упрямыми и своенравными шлангами и прочими трубками в одиночку. Но, когда доходит до определённого дела, решительности и упорства доктору Гайзлеру не занимать. На какое-то мгновение Германн задумывается - зачем тот вообще прицепил ко всей этой конструкции контактный датчик в виде гигантского штыря с учётом того, что изначальный предмет исследования болтался в питательных веществах в банке, но так и не находит ответ даже в отголосках воспоминаний и мыслей биолога, относимых к тому моменту. Видимо, душевный порыв. Оказавшийся очень кстати душевный порыв.

И вот голос Ньютона звучит прямо здесь, почти рядом. Увлёкшийся процессом Германн даже не ощутил его приближения, и это явление застаёт его врасплох, едва не заставляя выронить инструмент. Он поднимает взгляд от деталей и наблюдает за процессом приветствия с лёгкой улыбкой: с Ньютоном всё понятно - он жаден до любого внимания и порой нагло требует его всеми возможными и невозможными, допустимыми и не очень способами, влезая, врываясь, втискиваясь в чужое личное пространство (и иногда голову), даже если его там не ждут, ему нужно это внимание как воздух; а с Тендо не надо даже особо пытаться - у мистера Чои всегда есть доброе слово и тёплое прикосновение практически для любого обитателя Шаттердома. За ними оказывается крайне уютно наблюдать со стороны.

Но вот Ньютон заканчивает ритуал и обращает всё внимание на него, натурально замирая с практически отвисшей челюстью. Германн чувствует, что его лицо заливает румянец задолго до того, как вслух звучит неожиданный комплемент, сопровождающийся внутренним комментарием, почти вынуждающим его  нахмуриться и вполголоса произнести суровое "Ньютон!". Тендо хихикает, даже не пытаясь это спрятать, и возвращается на своё место возле установки, кивнув Ньютону на чистые комбинезоны и свободные инструменты.

Когда я говорил про свою одну докторскую, я не имел в виду, что ты умнее меня, - Германн закатывает глаза на упоминание мысленных скандалах, параллельно осознавая, что примерно к этому они уже и пришли. Я имел в виду темперамент. Скорость поглощения материала и твою тенденцию скакать с одного на другое. Твоя форма познания предполагает движение, когда как моя - статику.

- Боже. Мой, - тихонько шепчет себе под нос математик, глядя на оголённые проводки, торчащие на головной части снаряжения. Тогда ему ещё казалось, что металл датчиков неприятно кусает его за самый кончик уха, но он списал это на нервозность. А их, оказывается, вполне могло заранее банально убить током.

Ничего больше он, впрочем. сказать не успевает, потому что продолжение мысли Ньютона заставляет его замереть с набором открученных гаек в руках и нахмуриться. То, что говорит биолог ему одному жутко мило и на удивление оскорбительно одновременно. Оно вызывает лёгкое ощущение тепла внутри и вместе с тем резкий укол. Часть про трость явно подразумевалась своеобразной шуткой, но смеяться у Германна настроения совершенно нет, даже улыбнуться не получается.

- Погоди, у меня есть ещё идея, - меж тем говорит Чои и ускакивает в сторону раздевалки, предварительно вытерев руки о тряпку, торчащую из одного из карманов его собственной робы. Минуты через три-четыре он возвращается с фотоаппаратом, который как нельзя кстати оказался у него в ящике. Тендо, наверное, единственный по-настоящему знал цену каждому моменту и не упускал случая запечатлеть тот или иной. - Скажу сразу - я понимаю, что это дополнительная улика против нас и вообще что-то сомнительное, но Ньют прав. Для истории!

Ещё с секунд десять он ковыряется в настройках выставляя таймер, а затем подбирает нужный ракурс и прыгает обратно к установке и двум учёным, чтобы принять позу. Таймер тикает, и вспышка на мгновение озаряет их угол, заставляя двоих моргать, словно перепуганные совы. Германн продолжает хмуриться, видимо, доходя до точки кипения, и произносит грозное "А если мне не нужно, чтобы ты притормаживал?!" одновременно с репликой Тендо "Отлично, а теперь контрольный.."

Инженер замирает на полпути к месту, где он укрепил фотоаппарат и удивлённо оборачивается, но Готтлиб даже не смотрит в его сторону. Он вообще ни в чью сторону не смотрит, уставившись перед собой.

- Ты даже не допустил, что я могу за тобой поспевать, ты уверен, что я отстану, - быстро и горячо проговаривает Германн, словно бы забывая о присутствии третьего человека в беседе. - И тебе придётся меня тащить?!

Тендо медленно закрывает глаза и морщится, как если бы он съел что-то кислое или хлебнул давным-давно остывший кофе, а потом смотрит на Ньютона полным сочувствия взглядом, в котором, меж тем, читается что-то вроде "Ну как, как ты умудрился такое ляпнуть!"

- Я никогда, - Германн сжимает гайки в кулак и делает неловкий без поддержки трости, более похожий на прыжок на одной ноге, полушаг в сторону Ньютона и утыкает палец ему в грудь, - никогда в своей жизни ни для кого не был обузой, что бы там ни считал мой отец. И, чёрт возьми, не собираюсь становиться ей сейчас, доктор Гайзлер. Видит Бог, я был влюблён в тебя десять лет и как-то пережил это. Переживу и дальше без твой благотворительности.

- Почему у меня ощущение, что я слышу только треть диалога? - последние полторы минуты Тендо Чои мучительно метался между желанием сделать вид, что он не при делах, вернувшись к разбору нейромоста или показательно выйдя куда-нибудь за кофе (может быть, даже для всех троих), или же активно вмешаться, пока до него не дошло то, что беспокоило его сильнее всего остального. Отсюда и вопрос.

Германн бросает на него сердитый взгляд, взгляд, который он обычно приберегал како-нибудь нерадивого младшего инженера, решившего оспорить его курс действий и мнение, но палец от Ньютона всё же убирает. Он вспоминает момент истины, когда становится понятно, что операция "Ловушка" обречена на провал, вспоминает их принт до вертолёта и всю нервозность во время полёта - они почему-то никак не могли связаться ни с кем из Командного центра, чтобы передать сообщение, - вспоминает сжимал руку Ньютона, всем телом ощущая его неровное, учащённое сердцебиение. И как они практически выпали из вертолёта на площадку Шаттердома, после чего Ньютон не побежал сломя голову доносить важнейшее в современной истории человечества послание, но схватился за него, Германна, и действительно потащил их обоих, наотрез отказываясь отпускать. Это было глупо. Это было стыдно (хотя, в тот момент Готтлиб думал об этом в последнюю очередь, лишь частично понимая, что вокруг него происходит). Это было...

Я не хочу быть и не буду твоим бременем, Ньютон.

- Пост-дрифт, - коротко и слабо наконец произносит он, виновато глядя в сторону Тендо, но не на него самого, а, скорее куда-то в пол, как будто это должно всё объяснить.

- Сукинсын, - быстро-быстро выдыхает Чои, вытаращив на них глаза почти как в тот раз, когда он впервые увидел двойную сигнатуру кайдзю. - Ты читаешь его мысли!

Отредактировано Hermann Gottlieb (15.05.18 16:27)

+1

26

Ньютон чувствует приближение бури еще до того, как кто-либо из них успевает сказать хотя бы слово. Это ощущается на каком-то подсознательном уровне – волоски на шее встают дыбом, а в ушах на несколько мгновений начинает шуметь так сильно, что слова Тендо доносятся до него как будто бы сквозь толщу воды.
Однако голос Германна звучит кристально четко – настолько, что почти оглушает.

А если не нужно, чтобы ты притормаживал?!

Ньютон с непониманием хмурится, поворачиваясь Германну, и смотрит на него немигающим взглядом, хоть и первые несколько секунд из-за вспышки фотоаппарата он не может видеть ничего, кроме ярких мерцающих пятен.
Поразительно, как у него даже в своей собственной голове получается из раза в раз выдавать какую-то несусветную чушь – а Гайзлер ведь даже не имел ничего такого в виду! Впрочем, у него в принципе никогда не получалось сперва думать, а потом говорить – и теперь это обернулось против него в десятикратном размере.

На некоторое время Ньютон и вовсе забывает о присутствии Тендо, который стоит вот совсем неподалеку – но сейчас как будто бы существуют только они с Германном. Так, казалось, происходило каждый раз, когда они схлестывались друг с другом – весь мир оставался где-то за кадром, на втором плане.
Это могло бы быть даже романтично в какой-то степени.
Могло бы быть.

Ссориться с помощью голоса им куда привычнее. Ссориться вообще привычно – именно на этом, кажется, всегда и зиждилось их совместное существование. Глупо было надеяться на то, что после дрифта эти их вечные перепалки превратятся – как оказалось, те просто перешли в другую плоскость и приобрели несколько иные масштабы. И, на самом деле, Гайзлер не знает, чего хотел бы больше – чтобы все осталось по-прежнему или чтобы этих ссор никогда не было вовсе. Но так ведь не бывает, правда? Не в их случае так точно.
Тем более, что сейчас Ньютон, похоже, крупно облажался. И где-то попутно он даже отчасти сочувствует Тендо, потому что обычно этот их с Германном шквал захлестывал и случайных очевидцев, на беду оказавшихся в опасной близости. Потому что обычно пресечь подобное мог, разве что, только Пентекост – а во всех остальных случаях эта стихия была неуправляема.

Готтлиб вдруг тыкает пальцем ему в грудь, и Гайзлер чувствует себя каким-то уж совсем маленьким. Его едва ли не сносит потоком эмоций Германна – те, кажется, почти срываются с кончиков его пальцев в виде искр.
Ньютон сам уже чувствует, как все внутри начинает привычно закипать и накаляться – настолько, что, кажется, пальцы вот-вот начнут подрагивать от переизбытка эмоций. А к концу речи Готтлиба Ньютон уже чувствует, что его уже практически разрывает изнутри на части.

Я не хочу быть и не буду твоим бременем, Ньютон.

И вот тут Гайзлер уже было открывает рот, чтобы разразиться ответной тирадой – как вдруг почти буквально спотыкается о фразу Тендо, хоть он и стоит на месте. Но на мгновение ему действительно кажется, что он вот-вот потеряет равновесие.

Это… – сдавленно и как-то растерянно произносит Ньютон, совершенно не понимая, что именно он хотел сказать, и чувствуя себя локомотивом, стоп-кран которого вдруг бесцеремонно сдернули. На то, чтобы сформировать более или менее связную мысль, уходит полторы секунды, а затем Гайзлер со вздохом произносит: – Да, мужик, мы читаем мысли друг друга – небольшой побочный эффект от дрифта с внеземным коллективным разумом…
Гайзлер вдруг осекается, запоздало понимая, что почти орет на весь ангар, не успев вовремя понизить голос – что, на самом деле, желательно, когда выдаешь подобного рода информацию.

Матерь божья, – бормочет Чои, на лице которого в данный момент отражается смесь удивления и восторга. – А кто-нибудь еще про это зна…
– Нет, чувак, больше никто, – шикает на него Ньютон, потирая лоб и вздыхая. – И желательно, чтобы и дальше об этом никто не узнал!..
– Обижаешь, брат, – тоже чуть понизив голос, отзывается Тендо со всей серьезностью. – Не выдам даже под пытками. Но, черт возьми, это просто невероятно, парни! Это точно нудно будет подробнее изучить…

Но Гайзлер уже не особо его слушает – потому что к этому моменту успевает собрать все свои разбежавшиеся было мысли. Относительно собрать.
Он вновь поворачивается к Германну, с пару секунд глядя на того из-под очков, а затем делает полшага вперед.

– Знаешь, чувак, если бы проводился конкурс по переиначиванию смысла чужих слов, то ты бы точно получил первое место! – Ньютон правда старается говорить спокойно, но уже к концу фразы интонации взмываются куда-то под потолок. – Черт, какое бремя, какая обуза?! Ты вообще себя слышишь?  Дело ведь не в том, кто кого тащит или кто тормозит. А в поддержке, чувак – и не только физической. Если один оступится или споткнется, другой его тут же подхватит – ты же сам об этом говорил, забыл, что ли?

Это же ведь так работает в нормальных отношениях, разве нет? Пусть мы и не очень претендуем на нормальность, но все же.

Поддержка.
То, в чем Ньютон нуждался почти постоянно. Как бы он ни отрицал, но большую часть времени ему действительно не хватало этого хотя бы ментального хлопка по плечу. Порой ему казалось, что он блуждает в кромешной темноте, практически на ощупь – оттого и каждый шаг был как будто бы неуверенным. Ему нужен был какой-то ориентир – пусть даже и редкий, но отсвет маяка где-то на горизонте, чтобы он хотя бы примерно знал, где находится горизонт.
И эту поддержку Ньютон постоянно искал в Германне – пусть со стороны и казалось, что Готтлиб последний человек, у кого бы он решился попросить нечто подобное. Однако каждый раз он ловил себя на том, что время от времени невольно оборачивался, чтобы взглянуть на Германна, ожидая той самой поддержки в ответном взгляде.
И как часто их глаза пересекались в молчаливой и понимающей солидарности, когда кто-то из окружающих высказывал какую-то удивительную и несусветную глупость, когда кто-то смел ставить под сомнение их научные выводы и гипотезы.
Возможно, у них существовала эта ментальная связь еще до всех этих фокусов с дрифтом.

Для Ньютона Германн это олицетворение устойчивой и спокойной уверенности, которую мало что может пошатнуть. Совершенно точно не обуза и не бремя – что за глупости вообще?
И если кто из них двоих и был всегда калекой, так это Ньютон. Только это никак не выправить, никакими таблетками и лекарствами – потому что это все в его собственной голове.

Они оба не замечают, как Тендо исчезает в какой-то момент, решив все-таки сгонять за кофе для всех них – и, видимо, почувствовав, что дело пахнет жареным и лучше оставить их двоих разобраться во всем самим.
Только вот к этому моменту Ньютон, кажется, теряет весь свой запал, который, как и обычно, горел слишком ярко, но в итоге очень быстро затух.

– Как бы я сам не утянул тебя куда-нибудь в черную дыру со всеми этим… – тихо произносит Ньютон, опуская голову и потирая пальцами висок. – Этим, – махнув рукой, многозначительно добавляет он, наконец, решившись поднять взгляд на Готтлиба, а затем фыркает себе под нос, невесело усмехаясь. – Ты понял, про что я. Пока что только от меня одни проблемы, и как бы их не стало больше… А ты не смей даже думать о том, что ты для меня обуза, слышишь меня, Германн?

+1

27

- Не читаем, - слишком тихо в контраст крику Ньютона поправляет Германн скорее из упрямства и приверженности к точности, чем по собственному желанию. Он крупно облажался, выдав их обоих, но вместе с тем он понимает, что им пригодится сторонний наблюдатель, который будет в курсе и сможет в случае чего отследить разницу в поведении. И, наверное, лучше Тендо на эту роль никого нет. Бедный мистер Чои... - Это явление несколько более комплексное и чуть более сложное. Так что нам понадобится вся твоя экспертиза и даже больше.

Может быть, он бы сказал что-то ещё. Извинился за свой взрыв или за то, что они держали от Тендо это в секрете - или наоборот, что вывалили это на него сейчас и втянули в свой маленький клуб конспираторов, добавив к необходимости хранить тайну дрифта ещё и это, но Ньютон наконец возвращается на привычные рельсы споров и противостояния. Германн морщится и на мгновение даже оказывается поглощён страхом, что этим всё и закончится, что они могут существовать только в такой динамике, только в таком виде - ссорясь и пререкаясь, перебрасывая обвинениями и оскорблениями, но всё же не дёргается и не отступает назад, когда биолог делает шаг ближе.

На этом, правда, его запал и останавливается, в отличии от Германна, он не переводит словесную перепалку в физический спектр, оставляя свои руки при себе. Математик слушает его внимательно, не прерывая ни словом, ни действием, лишь хмурится сильнее и чуть склоняет голову на бок. Гайки врезаются в кожу его ладони - так сильно он сжимает кулак. Приходится буквально заставить себя его расслабить и высыпать пока эти самые гайки в один из карманов, вытерев затем руку о свисающую из него тряпку, как до этого делал Тендо, он разберётся с ними позже.

- Ньютон, ты всех спас, - чуть нерешительно отзывается он наконец. Первоначальный гнев, вызванный неудачным упоминанием его старой мозоли, отступает: вид подавленного и как-то резко утратившего пыл Ньютона вполне способен разбить ему сердце и моментально заставляет переключиться с собственного эго и возмущения. - И не поправляй меня уточнениями, что мы сделали это вместе, ты шагнул туда первым. Как от тебя могут быть одни проблемы?

Германн виновато опускает глаза. За последние дни Ньютон не сотворил ничего из своего обычного репертуара, чтобы заслужить гнев Готтлиба и подобные срывы. Возможно, дело было в многолетней привычке, возможно... Его "поломанность" имеет не только вполне физическое, видимое выражение и глубоко внутри у него в действительности ничуть не меньше проблем. И всё же он решается совсем чуть-чуть протянуть руку и осторожно обхватить пальцы биолога в попытке загладить нанесённый ущерб.

- Ты раньше всегда говорил, - начинает он тихонько, всё ещё глядя в пол, - что нормальным может быть только режим у стиральной машины. Ни за что не поверю, что теперь тебе внезапно захотелось нормальных отношений, - Германн позволяет себе лёгкую улыбку, но тут же прочищает горло и сжимает пальцы Ньютона чуть сильнее. - Но про поддержку ты абсолютно прав. Я знаю, чувствую, что ты в ней более чем нуждаешься, и всё равно веду себя, как последняя свинья. Я приношу извинения... - тряхнув головой, он сначала зажмуривается на мгновение, а потом поднимает взгляд. - Тебе бы подошёл кто-то более тактичный и способный по-настоящему тебя ценить. Я действительно имел в виду, что ты достоин самого лучшего, Ньютон. Я просто никогда не позволял себе и помыслить, что это мог бы быть я.

Отпустив его ладонь, математик обеими руками обхватывает его лицо и, коротко одним взглядом спросив разрешение, преодолевает последние разделяющие их сантиметры для поцелуя. Долго стоять без привычной помощи трости тяжело, перемещаться всё же всегда легче, и Германн делает ещё один осторожный шаг-скачок вперёд, а потом ещё, пока медленно отступающий назад Ньютон не упирается бедром в шкафы с инструментами.

А ещё я соврал. Боже мой, Ньютон, соврал. Самому себе куда больше - это лишь попытка выдать желаемое за действительное, потому что я не смогу. Теперь, когда я знаю, каково это, быть с тобой, я уже без тебя не смогу.

Отредактировано Hermann Gottlieb (16.05.18 13:32)

+1

28

Ты всех спас.

Это странно, но чем чаще Ньютон об этом думает, тем сильнее ему начинает казаться, что на самом деле ничерта подобного – никого он не спасал, о чем это вы вообще?
Сложно объяснить – сейчас все последние события вплоть до остановки часов кажутся какими-то далекими и эфемерными. Одно неосторожное движение – и все это просто сотрется, как записи на доске Германна. Ему все еще трудно ощущать себя тем самым спасителем, хоть и с неделю назад Гайзлер бы все что угодно отдал за статус рок-звезды всея Шаттердома.
А сейчас называть себя таковым получается с трудом – особенно учитывая всю эту заваруху. В голове снова и снова слышится голос Хансена и его слова, которые были адресованы совсем не Ньютону, но которые он слышал отвратительно четко – и теперь имеет «счастье» прокручивать их по кругу без остановки.

Приходится прилагать множество усилий для того, чтобы не затеряться в этой каше из эмоций, ощущений и мыслей.
Потому что кажется, что все может измениться за секунду – и именно сейчас ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

Это все еще до безумия стра(ш)нно.

И Ньютон не может не ответить на прикосновение Германна, хоть он поначалу и медлит четверть секунды – но потом все равно чуть сжимает его пальцы в своих.
В этом прикосновении невероятно много всего. Оно – словно безмолвное извинение, осторожное и деликатное, как если бы Готтлиб боялся, что его в конечном итоге не примут. Это прикосновение – как возможность лишний раз обозначить свое присутствие. «Я все еще здесь, несмотря ни на что. И всегда буду рядом». По крайней мере, самому Ньютону отчаянно хочется так думать.

Гайзлер почти прыскает на фразе про стиральную машинку – которую он, кстати говоря, до сих пор считает чертовски остроумной и удачной. Ньютон слышит улыбку и в голосе Германна – и именно в этот момент понимает, что буря все-таки отступила. В итоге пошумела лишь слегка – достаточно для того, чтобы лишний раз не дать им расслабиться…
Но в следующую секунду Ньютон натурально замирает на месте, невольно задерживая дыхание.

Потому что Германн вдруг просит у него прощения.
И Гайзлер с трудом подавляет желание зажмуриться тоже – но в этот самый момент он только и может, что смотреть на Готтлиба, вытаращив глаза и боясь спугнуть того каким-нибудь своим неосторожным движением.

Они всегда были слишком упрямыми гордецами, чтобы вот так просто взять и по-настоящему попросить прощения – пусть даже за самую мелочь. Тем более за самую мелочь.
Если они и извинялись друг перед другом, то совершенно точно не словами – а какими-то совсем не заметными для постороннего взгляда жестами и действиями. Порой даже хватало одного полувзгляда – но к словам никто из них никогда не прибегал.
Однако, возможно, хотя бы раз стоило.

И вот сейчас Готтлиб извиняется вслух, словами, с помощью своих голосовых связок. Гайзлеру кажется, что это самое милое зрелище на свете – и понимает, что в эту секунду не в состоянии отвести взгляда от его лица.
Он лишь чуть хмурится в ответ на следующую реплику, а затем усмехается, качая головой и давая понять, что большей глупости он никогда в жизни не слышал.

А что, если для меня самый лучший – это ты? И нет, даже не смей меня переубеждать! У тебя все равно ничерта не получится, сам же знаешь.

И Ньютон вдруг понимает, что простил бы Германна в любом случае – даже если бы тот и не попросил вслух прощения.

За мгновение до поцелуя Гайзлер успевает облегченно выдохнуть, хоть и его собственное сердце в этот момент начинает выбивать чечетку. Он сперва касается запястий Германна, а затем рефлекторно обнимает его за талию, когда Готтлиб вынуждает его чуть попятиться назад. И Ньютон прижимает его к себе крепче, скользя ладонями по спине и ощущая под пальцами непривычную грубоватую ткань комбинезона; обнимает, невольно пытаясь перенять на себя часть веса Германна.

Даже не думай, чувак, так просто ты от меня теперь не отделаешься. Можешь даже воспринимать это как потенциальную угрозу…

– А я уж было испугался, что вернусь на руины, а тут вот оно что…

Они с Германном открывают глаза почти синхронно, отстраняясь друг от друга лишь слегка – чтобы почти так же синхронно повернуть голову к источнику звука.
В глазах Тендо пляшут чертики, но он все равно выглядит не менее сконфуженным и смущенным, сжимая в руках одновременно три кружки и бумажный крафтовый пакет – честное слово, для Ньютона это всегда было вечной неразрешимой загадкой, как тот умудряется порой удерживать и четыре кружки, при этом ничего не расплескав и не уронив.

У Гайзлера возникает вдруг дурацкое желание выпалить что-то вроде Это не то, что ты подумал! – однако спустя секунду он и сам понимает, насколько же это глупо звучит даже в его собственной голове. И Ньютон не выдерживает, прыская со смеху и утыкаясь лбом в плечо Германна.
Так или иначе, но они уже выдали себя со всеми потрохами.

– Нет, приятель, в конечном итоге мы пришли к консенсусу, как видишь, – прочистив горло, чуть нервно выпаливает Гайзлер, из-за чего его голос звучит чуть громче, чем надо (а когда он не звучит так?), но он все равно улыбается, поднимая взгляда на Германна, и добавляет деланно серьезным тоном: – Правда же, доктор Готтлиб?

Отредактировано Newton Geiszler (16.05.18 23:58)

+1

29

- Не испытывай судьбу, доктор Гайзлер, - с лёгким оттенком улыбки в голосе отзывается Германн, опуская руки на его талию.

Щёки Готтлиба заливает румянец, и он явно чувствует себя крайне дискомфортно, но вместе с тем испытывает некое незнакомое ему до того и очень тёплое чувство от того, что кто-то знает, кто-то видит их с Ньютоном, и этот кто-то не против. Как и сам Ньютон - ни один из них не порывается отскочить в сторону, разрывая контакт и неловко делая вид, что ничего такого не было и ничего это не значит. Как раз-таки значит и очень многое.

- Оооо, да! - качнувшись на носок и обратно, кивает Тендо, направляясь в сторону лавок. - Сейчас Док с тобой согласится, и наша вселенная схлопнется на самой себе. Достаточно на сегодня миропотрясений. Перерыв! - Он многозначительно поднимает в воздух кофе и вероятный перекус. - А потом ещё одно фото, и мы разберём эту малышку. Крушитель Миров Гайзлера (Geiszler's Worldbreaker), как тебе?

Германн фыркает и тянется за тростью.


* * *
Комиссия добирается до них через неделю.
Сложно судить о том, что именно задерживает чиновников так надолго: бюрократические проволочки, необходимость собрать всех ответственных членов, сложности с транспортом и погодой, обширная занятость сконфуженного радикальными переменами в динамике существования мира - причин было море, и роль каждой проследить было не реально. Да никто из замеревшего в священном ужасе ожидания гонконгского Шаттердома и не пытался.

Впрочем, замеревшим он казался лишь кому-то со стороны, кому-то, кто не был знаком с уровнем интенсивности приготовлений к предстоящему визиту, что занимал думы всего основного состава. Маршал Хансен начал с того, что строго и чётко определил круг лиц, которым было хотя бы понаслышке известно про судьбоносный дрифт. Затем настало время для идеологической работы с этим контингентом, и начал Геркулес, как ни странно, с себя. Ему понадобилось какое-то время, чтобы перестать думать о том, какую именно роль сыграла выходка - Проклятье, Геркулес, пора перестать называть это "выходкой". Если бы не он, мы бы так крупно облажались, что это не вошло бы даже в историю. Потому что никакой истории бы больше не было. - доктора Гайзлера в Двойном Явлении. Был ли у него шанс пойти в последний бой вместе с сыном, а не стоять в Командном и беспомощно наблюдать за тем, как собой жертвуют самые близкие люди?

Где ты предпочитаешь умереть?
Здесь? Или в Егере?!

Горячая австралийская кровь бурлит в венах жгучим гневом, но он сжимает обе руки в кулак и медленно дышит через нос. У каждого свой путь и своя судьба. Без того, что сделал Гайзлер, рискуя в лучшем случае впасть в кому, в худшем - схватить удар, превратив свои мозг в рагу, у них бы ничего не вышло всё равно. Каждое событие тех дней, каждый шаг Егеря, каждое движение кайдзю, каждое решение, каждое действие - все были взаимосвязаны и тянули одно за другим. Не было смысла рефлексировать сейчас и тонуть в сослагательном наклонении. Всё, что они могли сделать, они сделали. Каждый из них, включая даже этих несчастных учёных, в обычное время не выползавших из своей лаборатории дальше столовой, а под конец шагнувших в самую гущу дерьма. Ни один не остался в стороне. Они тоже приняли свой бой, и, если Геркулес хоть что-то понимает в дрифте, он не был много проще того, что дали рейнджеры под толщей вод Тихого океана. У тех хотя бы была защита в виде брони Егерей, у них был шанс. Гайзлер с Готтлибом шагнули в огонь безо всего.

Его задачей было защитить Корпус. Как наследие Пентекоста; как нечто, во что беспрекословно и без малейшего сомнения до самого конца верил Чак; как что-то, символизирующее человеческое единство перед угрозой, как символ веры и оправдавшихся надежд. Как защиту - вряд ли он смог бы с невозмутимым видом протащить эту идею через комиссию, потому что ему нечем было это официально подтвердить, - но он знал о том, что текущий Разлом не был первой попыткой. И никто не мог дать гарантии, что она не повторится вновь.

Часы Войны были давно остановлены, и они перестали считать минуты, часы, дни до нового инцидента (к этому факту всё ещё было сложно привыкнуть и адаптироваться всем, Хансен понимал это, когда каждое утро обнаруживал готового ко всему Тендо Чои в Командном пункте, напряжённо вглядывающегося в потоки данных, будто он с минуты на минуту ожидал подвоха), но Шаттердом почти не спал и не останавливался для празднования.

Рейнджеры Беккет и Мори были под постоянным и крайне интенсивным по настоянию Готтлиба присмотром врачей - он даже запросил консультации и непосредственное участие внешних специалистов по эпидемиологии, радиологии и дрифту. Хансену казалось, что математик уж слишком сильно страдает паранойей, но, в конце концов, это не он был одним из заглянувших прямиком в Бездну. Кайдановские всё ещё были не готовы для транспортировки, и к ним не угасал поток посетителей, так что вертолётная площадка, и без того занятая перевозками последних (они надеются) образцов тканей кайдзю и поисковыми операциями по сбору частей павших Егерей, была перегружена. Брифинги проходили один за другим, сменяясь де-брифингами и репетициями выступлений перед комиссией. Маршал хотел, чтобы выбранная ими стратегия и пересказанная всем слегка изменённая версия событий была отработана до автоматизма. У них не было ни малейшего права на ошибку.

Германн с Ньютоном составили свои отчёты и тоже репетировали выступление каждый день. Хотя математик  не просто предполагал - он знал точно - что когда дойдёт до дела, его отец сделает или скажет что-нибудь, и всё обязательно пойдёт не так. И поначалу ему страшно до тошноты, но с каждым днём, каждой репетицией, каждым обсуждением он сам верит в эту версию всё больше и больше, и этот страх почти отступает. В конце концов у него есть более существенные вещи, о которых стоит беспокоиться - ночные кошмары и периодически возникающий тихий, невнятный шёпот где-то в голове. Когда ты с трудом пытаешься вспомнить, что у тебя на самом деле нет ни крыльев, ни хвоста, даже выражение последней степени презрения на лице Ларса Готтлиба теряет всю свою чёрную магию.

В какой-то момент происходит это - Хансен снова приходит к ним в лабораторию, мистер Чои по правую руку. Это непривычно и странно: между ними отчаянно не хватает Стакера Пентекоста, и в тот день это осознание шарахает Германна по темечку с невероятной силой. Ему даже приходится переспросить. Маршал даёт ему задание - Хотя в нашей ситуации это больше просьба, доктор Готтлиб. Самонадеянная просьба? - даже если Корпус останется в своём праве и не будет распущен, сейчас он безоружен и почти бессмысленен. ТОК это Егери. А Егерей нет.

На плече Тендо широкая сумка, в руках несколько дискет. Германн почти в панике оглядывается и ищет взглядом Ньютона: страх, который он испытывает сейчас - совершенно другого характера. Просто поразительно, сколь широк оказался спектр у этого состояния, а также с какой скоростью и интенсивностью математик погрузился в его изучение на личном примере. Гайзлера нигде нет, но он чувствует его через нейронную связь, и пока от этого чуточку легче. Она окрепла со временем и стабилизировалась, давая понять, что никуда не собирается деться. Мистер Чои разглядел её на их электроэнцефалограммах, а потом они заметили следы и на фМРТ. На графиках среди множества линий и снимков тканей нет никаких различимых следов Предвестников, но когда инженер передаёт ему схемы и чертежи, а маршал сопровождает это просьбой разработать Шестое Поколение Егерей, у него всё равно каждый волос на теле встаёт дыбом. М0гут ли 0ни ч7о-7о ч3р3з н3г0 узн4ть?

Пока что новые Егери становятся его побочным проектом, идущим параллельно подготовке к допросу, параллельно изучению собственного разума, параллельно их адаптации к жизни в виде роя, параллельно сбору информации. Германн сажает Ньютона как-то вечером (или днём? или утром? в лаборатории нет окон. во всём Шаттердоме нет окон, а на часы он уже несколько дней не смотрел) напротив и просит вспомнить и зарисовать всё, что биолог помнит об Антивселенной. Со своей стороны он фиксирует всё, что может и даже иногда то, что не может понять, вспомнить и осознать. Формулы снова зацветают на его доске, но теперь они относятся не к частоте Явлений и не к вероятности наступления одержимости, но к природе чужого, далёкого и враждебного мира.

Работа снова кипит - буквально кипит, не давая им продохнуть или поспать лишний час, не позволяя расслабиться. Только редкие перерывы на кофе, устало потянутую спину или короткий поход в столовую (чаще по одному, иногда вместе). Им некогда грустить, некогда рефлексировать, некогда думать о чём-то, что лежит во времени за пределами заседания Комиссии, и это почти, почти как прежде - то же пронзительное ощущение нервозности, то же ожидание, тот же ажиотаж и эмоциональный взрыв, что они испытывали между атаками. Радость познания, исследования, вызова, требующего от них всего и ещё больше.

А потом наконец прилетают вертолёты.

Отредактировано Hermann Gottlieb (17.05.18 16:05)

+1

30

Когда Крушитель миров лежит перед ними в виде бесформенной кучи деталей (на мгновение Ньютону даже не верится, что он действительно смог собрать из всего этого вполне себе рабочий нейромост), Гайзлер чувствует какое-то опустошение, хоть и понимает, что это только начало. Возможно, это самое легкое во всей цепочке того, что им предстоит дальше.
Ньютон знает, что еще не раз почувствует это самое опустошение – им с Германном вообще предстоит пройти через самый натуральный ад, если так посмотреть. Гайзлер бы предпочел еще раз ментально сгонять туда-обратно до Антивселенной и поглазеть на Предвестников, чем каждый день жить как на пороховой бочке, изо дня в день ожидая пресловутую комиссию.

Они не знают точно, сколько у них есть времени – и поэтому ежедневно работают на пределе своих возможностей. Действительно – все практически так же, как и раньше. И временами – хоть и ненадолго – получается сделать вид, что почти ничего не изменилось. Только сейчас Гайзлер не может снова себе позволить экспериментировать с депривацией сна – а, точнее, того не позволяет Германн, хоть тот и сам уже давно позабыл, что такое здоровый крепкий сон. Но, в конце концов, сейчас им куда больше, чем раньше, нужны нормально функционирующие мозги.
Странное дело – Ньютон бы чувствовал себя куда спокойнее, вернись они во времена непрекращающейся войны. Сражаться с монстрами намного легче, чем общаться с людьми – тем более с людьми из ООН, которые, наверняка, будут более чем предвзяты по отношению к ним. Хотя, по части предвзятости все более чем взаимно – сами они хоть и надеются на лучшее, но потенциально готовятся к худшему. Так, на всякий случай.

Время от времени это все еще до невозможности выбешивает Гайзлера – они должны выворачиваться наизнанку и придумывать себе оправдания, как будто бы они какие-то преступники. Но одновременно с этим он полностью понимает, в чем состоит вынужденность этого решения. Тем более, что непросто не только ему одному – непросто им всем.
Шаттердом все еще работает как единый отлаженный организм, даже несмотря на то, что занят сейчас несколько другими вещами, чем в прежние времена.

Однако когда Германну поручают разработать шестое поколение Егерей, кажется, что все вернулось к привычному ритму – хоть Ньютон и понимает, что это не так.
Ничего уже не будет так, как раньше.

Даже они с Германном уже никогда не будут прежними – нейронная связь между ними как будто бы становится почти осязаемой, и кажется, что ее даже можно пощупать.
К своему ужасу Ньютон вдруг понимает, что формулы Германна уже не кажутся ему какой-то хаотичной математической абракадаброй – он как будто бы видит и чувствует их смысл через самого Готтлиба, хоть и пока все еще не решается вторгаться в его цифровую вотчину. Однако ему самому кажется, что в один прекрасный день они в буквальном смысле смогут без особых усилий заменять друг друга. Эдакий мультитаскинг в контексте двух индивидуумов, объединенных одним общим нейронным полем.
Ньютону даже становится жаль, что новых образцов кайдзю уже не предвидится – а иначе бы он с удовольствием посмотрел на то, как Германн ковыряется в этих так ему ненавистных внутренностях.

Кодачи, – произносит однажды Ньютон вполголоса, выпрямляясь из своего скрюченного положения, в котором он пробыл последние полтора часа, разделывая на составляющие ткани кайдзю. Непонимающий взгляд Германна он в буквальном смысле чувствует затылком – и, коротко фыркнув, Гайзлер разворачивается к нему осторожно поправляя фонарь, чтобы ненароком не уделаться физиологическими жидкостями внеземного происхождения. – Я вдруг понял, что детенышу Отачи так и не дали имя… Он хоть и сожрал Ганнибала Чау, но если бы не он и его мозг, то черта с два мы бы спасли мир.

Возможно, это чересчур сентиментально – даже в какой-то степени неуместно, непозволительно сентиментально, особенно по отношению к тем, кто в течение десятилетия грозил всему человечеству истреблением. Однако Ньютон ничего не может с собой поделать – и лишь чуть виновато улыбается в ответ на скептичный взгляд Германна.
В своей голове они зовут его Дрифтером.

И когда Германн просит его сделать максимально подробные зарисовки Антивселенной, Ньютон понимает, что ему даже особо и не нужно ничего вспоминать. Оно и так лежит на самой поверхности, кристально чисто и незамутненное – как если бы он увидел это все совсем недавно. Оно не отпускает, даже спустя все это время. Гайзлер сомневается, что оно хоть когда-нибудь отпустит полностью

То и дело Ньютон чувствует это подкатывающий к горлу страх и не может до конца определить, чей же именно это страх – его или Германна. Хотя, в какой-то момент это становится уже совершенно неважным. Это их общий страх, который перманентно теплится где-то в подкорке и большую часть времени практически никак не дает о себе знать. Но иногда он скребется внутри очень даже ощутимо.

Они с Германном видят одни и те же кошмары, слышат один и тот же шелестящий голос где-то на самой кромке сознания – однако вдвоем все равно не так страшно. Хоть и порой в самых ужасных кошмарах он видит, как его мозг полностью капитулирует, становясь полноправной обителью для Предвестников.
И каждый раз Ньютон дает себе – и Германну – слово, что ни он за что не сдастся им так просто, даже если будут обступать со всех сторон. В конце концов, их целых двое, и они не дадут так просто себя поймать.

Когда рация Германна вдруг внезапно оживает, Ньютон уже заранее знает, что скажет Тендо на том конце линии.
Он хоть уже знает, но все внутри у него все равно как будто бы ухает с огромной высоты, закручиваясь в тугой узел где-то в солнечном сплетении.
Ожидание было выматывающим – но всю эту неделю они ни секунды не сидели на месте. Теперь же, когда им вот-вот предстоит представить результат всей совместной работы, Ньютон чувствует себя как будто бы совершенно не готовым.

Липкая паника почти душит изнутри – и Гайзлер с трудом делает глубокий вдох, обращая свой взгляд в сторону Германна и отчаянно цепляясь за него.
Он не знает точно, чья именно это паника, но подозревает, что это их общий гремучий коктейль из эмоций. И среди всей этой мешанины Гайзлер отчетливо ощущает зудящий застарелый страх от встречи с отцом – и даже сам невольно хмурится.

Вот увидишь, чувак, мы сделаем его. Сделаем их всех.

– Как ты думаешь… – подойдя ближе к Германну, начинает Ньютон, но вдруг спотыкается на полуфразе, не зная, как ее закончить.

Как ты думаешь, нам нужно подойти или они сами притащатся сюда?
Как ты думаешь, может, нам стоило прибраться в лаборатории?
Как ты думаешь, у нас все получится?

На мгновение Гайзлеру вдруг становится до тошноты страшно – кажется, что он разом забывает все то, что они в течение всей недели повторяли практически без конца, от и до прорабатывая детали официальной версии истории.
Ньютон ужасно боится все испортить и где-нибудь облажаться – ляпнуть что-нибудь, не подумав, как он делал уже до этого двадцать тысяч раз.

Он хоть и отчаянно верит в то, что в итоге все пройдет так, как надо – однако это не мешает Гайзлеру так же отчаянно бояться.
Ньютон вдруг вспоминает слова Готтлиба – это как защита всех его докторских за один раз. Звучит не так уж и страшно, если так подумать. Ведь так?

И когда Гайзлер снова поднимает глаза на Германна, у него даже получается улыбнуться – по-настоящему.
– Мы же гребаные рок-звезды, у нас все получится.

0


Вы здесь » planescape::crossover » И пустые скитания становятся квестом » 「 Sie sind das Essen und wir sind die Jäger 」


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC