0.2
project:
you can (not) redo
ты прячешь лицо в ладонях; сделать шаг вперед страшно, оставаться — невыносимо. сомнения душат, но метаться поздно — возврата к прежней жизни нет. жестокий тезис, но осознание неожиданно наполняет сердце решимостью и ты переступаешь порог.
wanted >>>>>> >>>>>> >>>>>>
»
Исписанные пророчествами стены, изображенные на них руны Дельта, шепчущие в темноте эхо-цветы и, в том числе, звезды — попытка воспроизвести ночное небо теми, кто еще мог помнить его настоящий вид, — всё это напоминало о жизни, что могла бы их ждать за Барьером. >>читать
««
»
fandom <<<<<<

planescape::crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » planescape::crossover » И пустые скитания становятся квестом » 「 Sie sind das Essen und wir sind die Jäger 」


「 Sie sind das Essen und wir sind die Jäger 」

Сообщений 31 страница 39 из 39

1

// pacific rim //
Sie sind das Essen und wir sind die Jäger


http://funkyimg.com/i/2Fxbs.png


newton geiszler x hermann gottlieb
[первая неделя . дивный новый мир]

Когда каждый твой день проходит в борьбе за само существование, совершенно некогда задуматься о том, что выиграть войну недостаточно. С последним радостным вскриком, с последним отгремевшим фейерверком, с последней слезой важно ещё и воцарившийся мир удержать.
Вырвав из лап кайдзю долгожданную и тяжёлую победу выжившие оказались лицом к лицу с иной угрозой, куда более изворотливой и скрытой, угрозой, от которой не спрячешься в другом измерении, за которой с оглушающим грохотом не захлопнешь Разлом.
С другими людьми.

Отредактировано Hermann Gottlieb (18.05.18 16:30)

+2

31

- Мы учёные, - упрямо поправляет Германн, улыбаясь лишь одним уголком губ, потому что это его реплика, потому что таковы правила, и он должен спорить, иначе на что им опираться?

А ещё - потому то что он не чувствует и не воспринимает себя никакой звездой, и это сложно поддаётся объяснению. Просто в одном помещении с Ларсом он сразу чувствует себя мелким и незначительным, нашкодившим или - что ближе к реальности - крупно провалившимся школьником, который опять пришёл домой с разбитым носом и перепачканной кровью жилеткой. Он даже не видел отца и не разговаривал с ним с той самой последней их встречи в Анкоридже над каркасом павшего Бродяги, они даже не переписывались. И всё же Германн почти на сто процентов уверен в том, что его ждёт надменность, пренебрежение и осуждение. Ларс в принципе не питал слишком тёплых чувств к своим детям, но именно Германн был его особым разочарованием.

Впрочем, сейчас ему уже не страшно - он пытался перевести весь набор своих ощущений и эмоций в другое состояние, выпарить из них всё лишнее и мешающее, оставив лишь упрямство и гнев. И у него почти получилось, вот только в конечном итоге побочным продуктом распада паники стали боль и печаль.

- Всё получится, - говорит он тем временем, кладя руку Ньютону на плечо. - Главное перестань думать, что мы оправдываемся. Это ревизия. Полная. И не только нас. Комиссия будет рассматривать все действия всего оставшегося состава Корпуса, наша с тобой задача - представить научный отдел. Они не пришли к нам с тобой с обвинениями и не будут ловить на чём-то конкретном, они, возможно, будут ловить вообще, - математик цепляет рукоять трости на изгиб левого локтя и обеими руками сначала расправляет не шибко в этом нуждающуюся рубашку, а потом удостаивает мимолётного внимания тонкую чёрную ленту, что биолог умудряется называть галстуком. Его лучший вид. - Просто будь собой, но старайся помнить, как всё на самом деле произошло. Если вдруг что-то ляпнешь, сделаем вид, что это твои неуёмные фантазии и безумные идеи. Нас вызовут.

* * *
Первоначально они всё представляли иначе.
Маршал был уверен, что заседание будет максимально коротким и не займёт больше половины одного дня, но потом каждый из них вспомнил и брошенную как-то Пентекостом фразу "Мы больше не армия, мы - сопротивление", Германн неприятно поёжился от заботливо подброшенного его памятью упоминания о сделке с Ганнибалом Чау, а комиссия тем временем задалась вопросом, откуда ТОК взял термоядерную бомбу мощностью 1,2 мегатонны в тротиловом эквиваленте, и вот тут Готтлиб-младший просто закрыл глаза.

Никто не собирался сдавать Кайдановских, все ниточки, по которым можно было хотя бы попытаться отследить путь бомбы до ангара Эврики, были надёжно стёрты. Здесь тоже нужна была определённая стратегия, но все понимали, что конкретно в этом случае их спасёт только правильная риторика. К сожалению, Геркулес никогда не был в ней силён.

- Последние дни войны, леди и джентльмены.. - устало произносит маршал Хансен со своего места в дальней части стола. Он откровенно не знает, куда дальше вести эту фразу, просто бросает её, потому что ему был задан конкретный вопрос и молчать в ответ, копая яму всё глубже и глубже он не имеет права.

- Я прошу обратить внимание, что последние - достаточно буквально, - Германн сидит от него по правую руку, фактически занимая то самое место, которое когда-то было отдано самому Геркулесу при Стакере. Ньютон расположился в слоте, обычно предназначавшемся для Тендо. - Мои расчёты, ещё тогда давали повод опасаться худшего развития событий, говоря о совершенно определённых вероятностях, - он видит, как Ларс едва заметно молча морщится, и несколько других представителей ООН поднимают на него глаза, отрываясь от своих бумаг. - Вероятностях, но математических.

- Но Ваши теории это всего лишь цифры, - подаёт голос женщина, кажется, её имя Майя Штайн, а вот её роль в комиссии и положение в ООН он не уловил. - Вам не кажется слишком безрассудным принятие такого ответственного и важного решения на основе ничем не подтверждённых фактов, доктор Готтлиб?

Против воли Германн бросает короткий взгляд в сторону отца и снова видит на его лице болезненное выражение святого мученика, вынужденного страдать за чужие грехи. Ещё бы, сейчас за столом, пусть и опосредованно, полоскают его прекрасное имя.

Цифры н3 лгут.
Числ4 - э7о с7р0ит3льный м4т3ри4л б0жес7венн0го 7вор3ния.


Германн открывает рот и закрывает его, делая глубокий вдох и отчасти наслаждаясь тем, что отсутствующе блуждающий по поверхности стола взгляд Ларса на короткое мгновение метнулся в его сторону. Слабость? Неуверенность? Ожидание того, что Третий вот-вот опозорится? Сложно сказать.

- За предыдущие годы моя прогнозирующая модель доказала свою эффективность и надёжность, мисс Штайн, - медленно и многозначительно произносит математик, глядя на неё в упор и сжимая под столом рукоятку трости. - У нас не было и нет иного способа познания поведенческих моделей кайдзю, вместе с тем они поддавались вполне определённому чёткому алгоритму появлений и действий. В широком смысле. С каждым новым Явлением я всё точнее мог сказать, в какой месяц, затем - в какую неделю и в конце концов в какой день. Я не мог предсказать час, я не мог с точностью выбрать направление движения и тактику. Но Явление..

- Хотите сказать...

- Хочу сказать, что да, - она перебивает его, и Германн не разменивается на детали, перебивая её обратно, - подготовка к операции "Ловушка", включающая в себя необходимость реквизировать ...некоторые активы была начата, исходя из моих прогнозов, - математик замолкает на мгновение, вот теперь ожидая возражений и вопросов, но молчит даже Хансен, внутренне благодарный за то, что Готтлиб перетянул огонь на себя. - Как видите, они оказались более чем точными.

Сложно понять, к какому выводу приходит комиссия по бомбе.
Невозможно сказать, что они думают о следах деятельности Чау в процессе сбора и переработки биологического материала, остающегося после кайдзю. Нет никаких прямых доказательств их сделки, есть только следы поступления средств сомнительного происхождения на соответствующие счета, но им никакие ярлыки не прицепишь. С урезанным финансированием Корпус лишился огромного числа рук - попросту некому было оцеплять и контролировать периметр в том же масштабе, что это было раньше, - мало ли, что могло произойти? А деньги - так всегда находились сумасшедшие филантропы, готовые платить. В программу Егерь ещё многие верили.

На Ньютона смотрят как всегда - с сомнением, чуть криво, подолгу задерживая взгляд на его руках (он закатал рукава по самый локоть, но потом спохватился и опустил до середины предплечья, не сильно это помогало, но уровень вызова несколько понизился сразу). И всё же за него говорят годы опыта, шесть докторских и десятки научных достижений в области исследований кайдзю. Он эксцентричный и совершенно не похож на благонадёжного учёного, но он эксперт, и это не отобрать ни одной Комиссии.

Германн гордится им.
Он чувствовал что-то похожее и раньше, даже когда они ругались, даже когда идеи и теории Ньютона начинали опасно свисать по ту сторону адекватности и танцевать где-то посередине между образом безумного учёного и гиперактивного двенадцатилетнего фантазёра. Но сейчас он ощущает это как никогда чётко и ясно, не смущаясь этого, а полностью впитывая, наслаждаясь потоком. Готтлиб гордится тем, что проработал с этим человеком бок о бок, иногда, возможно, способствуя его успеху, провоцируя Гайзлера на упрямство и горячие попытки доказать свою правоту.

Он старается не показать этого, старается не волноваться, пока биолог говорит - ему не столько дают слово для полноценного выступления, сколько задают вопросы, наводящие и не очень. И он держится достойно.

- Значит, вы предположили, что Разлом... - говорящий мужчина, имени которого Германн не помнит, опускает глаза в раскрытую перед ним папку и скользит пальцами по строкам, - "пропускает только материал, маркированный генетическим кодом кайдзю". Достаточно дикая идея, как считаете?

- Вода не выливалась... - вопрос явно адресован Ньютону, но Германн успевает пробормотать это вслух достаточно громко, чтобы все услышали.

- Что, простите? - переспрашивает чиновник, поворачиваясь к математику. Краем глаза он улавливает и шокировано-неодобрительный взгляд Хансена направленный на него. Вся комната, включая Ньютона и даже Ларса сейчас смотрит на него.

- Океаническая вода никогда не выливалась в Разлом, - медленно-медленно, но чуть более уверенно и гораздо громче повторяет Готтлиб-младший. - Ещё в самом начале, когда его только обнаружили, мы -и тогда научный отдел был больше - предполагали, что его структура... сформирована таким образом, чтобы пропускать только биологический материал. Живые организмы, - он ёрзает в кресле, меняя позу. - И попытки направления исследовательских зондов, а так же неудачные бомбардировки первых дней подтверждали эту гипотезу. Однако. Последующие наблюдения, - и это есть в прежних отчётах, старых материалах в том числе гражданских лабораторий, - показали, что живые организмы, обитающие на данной глубине или заплывающие на неё так же плохо контактируют с Разломом. Он не принимает и их тоже.

Ньютон подхватывает эту реплику поясняя, как тогда никто не обратил на это внимание, сочтя несущественной информацией - потому что, разумеется, кому какое дело в военное время до каких-то там водорослей и рыб. чёртовы фашисты и солдафоны всегда на своей волне и пользуются только той информацией, в которой есть что-то про взрывы - о, простите, маршал - пока жареный петух за задницу... - Ньютон! - но как он это запомнил - естественно, я же заметил это первым! - и сохранил в памяти до наступления самого ответственного момента.

- Да, кхм, - Германн с нажимом прочищает горло, возвращая себе внимание членов комиссии и кладя свободную руку на стол, - если смотреть с точки зрения формального подхода, гипотеза кажется безумной, и у нас не было возможности её проверить в связи с неизбежной эскалацией событий, но - опять же - как мы все имеем возможность теперь наблюдать, именно безумность и дикость идеи позволила нам одержать над вторженцами верх.

Ещё несколько вопросов, и все они адресованы маршалу Хансену, как человеку, который участвовал в принятии окончательного решения если уж и не непосредственно, то явно выполнял роль безмолвно соглашающейся стенки, пока Стакер пентекост рассуждал вслух. Геркулес отбивается в меру сил, вступая в своеобразную полемику, из которой он ну никаким образом не может выйти победителем, особенно, когда становится очевидно, что он теряет терпение. Он солдат, - напоминает себе Германн за секунду до того, как впервые за всё время звучащий голос Ларса Готтлиба заставляет его выпрямиться в кресле и сильнее стиснуть рукоять трости, - а не дипломат.

- Что ты думаешь? - Готтлиб-старший сидит во главе стола, ровно напротив Хансена, сложив перед собой руки одна на другую.

Он смотрит прямо на Германна, не мигая и начисто игнорируя всех остальных, включая и слегка начавший выходить за рамки диалог, который он сам же бесцеремонно прервал. Сын смотрит на него в ответ, вдруг чувствуя себя так, будто в комнате нет больше никого - только они двое, будто вся комиссия и заседание это один большой фарс, показательное выступление, подстава, устроенная только для того, чтобы они встретились лицом к лицу. Математику даже не надо поворачивать голову, чтобы представить себе выражение лица маршала Хансена или то, какими выпученными глазами на него может смотреть Ньютон, переводя взгляд с него на его отца.

- Я думаю, что если ты однозначно закроешь сейчас Корпус, мировая пресса сожрёт тебя с потрохами, - спустя ещё сорок секунд наконец отзывается Германн. А спустя ещё удар сердца, таким же спокойным и повседневным тоном добавляет. - Тебя и ООН.

Ларс издаёт смешок, то ли довольный, то ли презрительный - этих Готтлибов бывает чертовски сложно понять. Вся остальная часть комиссии неотрывно смотрит на него, повторяя картину с противоположной стороны стола.

- Самонадеянный, как обычно, - отзывается он таким же обманчиво ровным тоном. - Предложения? Выводы?

- Всё достаточно очевидно, - кажется, что Германн даже не моргает, пока говорит с ним, словно бы забыв, что в помещении они не одни, лишь коротко и едва заметно ведёт плечом. - Корпус должен остаться. Шаттердомы восстановлены - отреставрированы с учётом нанесённого разрухой ущерба, либо открыты новые. Финансирование... с отсутствием непосредственной угрозы, норовящей в ближайшее время раздавить очередной миллионник, оно может быть не таким интенсивным. Скорость разработок можно уменьшить, - лежащую на столе руку он многозначительно передвигает, чтобы остановить на небольшой папке, что всё это время не участвовала в обсуждении. - Егери, разумеется. Пять, может быть, десять штук - это проще, когда кайдзю не топчутся на пороге. Это патруль, это гарант, это... Символ.

- Ты подготовился, - вот теперь он действительно звучит почти довольным и даже улыбается, но лишь одними губами. Глаза при этом остаются холодными и сфокусированными, что придаёт улыбке больше угрозы, чем возможного одобрения.

- Вряд ли ты ожидал меньшего, - "кивает" Германн в ответ, никак не реагируя на улыбку и не разрывая визуальный контакт.

- Гарантом чего должны быть эти твои новые Егери? - улыбка всё ещё остаётся прилепленной к лицу Ларса, именно прилепленной, так неестественно она смотрится на нём. - Разлом закрыт.

У них уже был пробный забег.. Д-динозавры? Но тогда экология им не подошла. И они переждали. И переждали. И теперь с истощением озонового слоя, угарным газом и загрязнением вод... Да мы практически терраформировали под них Землю!


- Они открыли его однажды, - осторожно, подбирая каждое слово так, будто он решает, какой провод перекусить, чтобы обезвредить тикающую бомбу, произносит Германн, не уточняя, кого именно он имеет в виду под этим прекрасным обезличенным "они". - И, судя, по динамике развития кайдзю, упорству и увеличивающейся частоте их появлений, я бы сказал, что они задались определённой целью.

- Целью что делать? - Ларс в сомнении вздёргивает одну бровь и начинает так сильно напоминать Германну самого себя, что его едва не передёргивает.

- Приходить? - он пожимает плечами. - Я не знаю. Почему ты меня спрашиваешь, какой они задались целью? Главное здесь то, что однажды Разлом уже был открыт, и ни я, ни один другой учёный на всей планете тебе не скажет, что они не откроют его снова. Нам не нужен второй K-DAY!

- Почему я спрашиваю тебя? - Готтлиб-старший усмехается, глядя на то, как у его сына на щеках появляется лёгкий румянец, свидетельствующий о приближающейся потере контроля. Германн медленно, но верно заводится, и Ларса это вполне устраивает. - Потому что ты, похоже, когда-то успел начать неплохо в них разбираться.

И, о, этот коротко брошенный взгляд в сторону Ньютона! Можно было бы подумать, что Ларс смотрит на маршала, но нет, Германн знает отца слишком хорошо, чтобы не уловить намёк, который мог для всех остальных вполне остаться незамеченным.

- Ты просто бесишься, потому что я прав, - спокойствие в голосе Готтлиба-младшего потихоньку трескается и осыпается на пол, на его руки, ему на колени. - Бесишься, потому что ты и твои "коллеги" ошиблись, потому что война закончилась и потому что теперь вам придётся это публично признать, принимая всю критику, вину и унижения. Потому что войну выиграли не твои идеи, не твоя идиотская стена, а я! - Он сам не замечает, как встаёт во время своей пламенной речи, отодвигая назад стул и едва ли не наклоняясь над столом, чтобы ткнуть в Ларса пальцем. - Мои люди! Мои рейнджеры! Мои Егери!

Германн резко замолкает, когда его собственный голос, отразившийся от стен, отскакивает обратно и достигает его ушей. Глаза горят, а дыхание сбилось - он сам не подозревал, что способен на что-то подобное, поэтому повернуться куда-либо в сторону (посмотреть на Ньютона или - что ещё хуже - на маршала Хансена) у него не хватает сил и, наверное, духу. Вот он так и стоит, уперев в отца полный ненависти и вызова взгляд, только опускает руку и выпрямляется, тяжело оперевшись на трость.

- Осторожно, Германн, - так же медленно и холодно произносит Ларс, кажется, что от одного звучания его голоса стол покрывается инеем. - Спесивость до добра не доводит.

- О, да, тебе ли не знать, - математик склоняет голову на бок, хлопнув ладонью по бедру. Когда заседание комиссии превратилось в их семейную ссору?

- Ещё вопрос, - каменное лицо Готтлиба-старшего не меняется, как и его тон. И, да, в драматичную паузу, что он выдерживает в конце, может провалиться целый Егерь. - Ты спишь с доктором Гайзлером?

И без того ошарашенные последними минутами члены комиссии замирают на своих местах, поражённые вирусом неловкости, пока Геркулес Хансен, вцепившись обеими руками в подлокотники своего кресла, издаёт какой-то низкий звук, равно похожий на рычание и стон.

- Забавно, что ты спросил, - к чести Германна он даже не краснеет и ни на секунду не запинается, наоборот восстанавливая прежнюю гордую и совсем слегка высокомерную позу. Он явно унаследовал её от отца. - Несмотря на то, что моя возможная личная жизнь никого здесь не касается, включая тебя, и не имеет никакого значения в свете решения судьбы десятков и сотен людей, служащих в ТОК, я даже удостою это непотребство ответом. Нет. Не сплю. Мы закончили?

Это даже не ложь. Вопрос составлен с определённой целью и вполне конкретно. Переживающему глубоко внутри бурю эмоций Германну кажется, что он с такой же лёгкостью бросил бы всем им в лицо и вполне себе довольное "да", но у них с Ньютоном действительно ничего не было, кроме поцелуев и прикосновений.

Меж тем мужчина, задавший вопрос про Разлом, прочищает горло и с характерным хлопком закрывает лежащую перед ним папку. Да, на сегодня заседание закончено, да, все могут быть свободны, они ещё изучат материалы дополнительно и поговорят с другими сотрудниками, а пока... Хансен с облегчением жмёт руку председателю и, избегая смотреть в сторону обоих Готтлибов, покидает помещение первым. Германн сгребает свои бумаги и, выверенным точным движением отправив одну из папок, ту самую, на которой лежала его рука минутами ранее, в скольжение по столу по направлению к Ларсу, следует за маршалом, выходя вон.

Отредактировано Hermann Gottlieb (19.05.18 21:51)

+1

32

Когда Германн говорит Все получится, Ньютону действительно хочется верить. Ньютон действительно верит – хоть и одновременно с этим понимает, что ничерта не будет просто.
Возможно, им бы всем хотелось, чтобы все прошло максимально быстро и безболезненно, но даже Гайзлер со всей ясностью понимает, что никто из комиссии не будет размениваться на простые формальности.
И он лишний раз убеждается в этом, когда, наконец, видит Ларса Готтлиба фактически лицом к лицу.

Это длится всего лишь краткую долю секунды, но ощущается невероятно яркой и ослепляющей вспышкой.
Воспоминания – хоть и не его собственные, но те уже практически в полной мере стали его неотъемлемой частью; то, что уже не вырежешь из своей подкорки и никак не удалишь – оно приросло намертво. Чужая (так ли она чужая?) боль ощущается как своя собственная – ошпаривает похлеще кипятка.
Хотя, эта боль скорее обжигающе ледяная, как и взгляд самого Готтлиба-старшего – и на мгновение Ньютону кажется, что если задержаться на этих глазах чуть дольше, то сам рискуешь превратиться в глыбу льда.

Гайзлер чувствует нервозность Германна, которая вибрирует где-то внутри и ощущается практически на физическом уровне – но вместе с этим Ньютон чувствует и непоколебимую уверенность, которой в Готтлибе всегда было больше, чем у него самого.
Этого вполне достаточно, чтобы Гайзлер не начал тотчас же нервно дергать ногой под столом.

Ньютон делает глубокий вдох и поправляет очки, кидая короткий взгляд в сторону Германна.

It’s fuckin’ showtime.

Кажется, что сейчас особенно остро ощущается, как не хватает Пентекоста. По крайней мере, вместе с ним у них было бы относительно равное распределение сил – потому что харизмы и той самой внутренней силы Стакера хватило бы на двоих.
Судя по всему, Хансен тоже чувствует нечто подобное – и Гайзлеру кажется, что он время от времени может расслышать, как скрипит под пальцами Геркулеса кожаный материал подлокотников, которые он сжимает слишком уж сильно.

Зато Германн – просто какой-то гребанный бог цифр. Конечно, он был им всегда, но, кажется, именно в этот момент Готтлиб предстает во всей своей красе, и Ньютону приходится прилагать усилия, чтобы сохранять свое выражение лица максимально нейтральным. Все внутри у него в это время едва ли не взрывается яркими разрядами фейерверков.
Всего лишь цифры, говорит дамочка из комиссии – и Гайзлеру хочется рассмеяться ей в лицо, потому что это далеко не всего лишь цифры. Хоть он все еще помнит, как совсем недавно сам говорил нечто похожее Германну, высмеивая его цифры и все эти вероятности, которые раньше казались такими зыбкими и призрачными.
Сейчас кажется, что это все было в какой-то прошлой жизни.

Потому что сейчас цифры это их единственное спасение; это то, что придает весомости всей их истории – они словно цемент, который скрепляет все воедино.

А потом настает черед Ньютон взять эстафету в этом забеге с фактами и доказательствами – и он снова и снова заставляет себя не называть это оправданиями.
И пусть это не выступление на стадионе Уэмбли перед многотысячной толпой – но в данном случае уровень ответственности в разы больше. Гайзлер позволяет себе кинуть один-единственный короткий взгляд в сторону Германна.

Все же получится?

На мгновение Ньютону действительно кажется, что он снова в своей родной альма-матер и снова защищает свою очередную докторскую. Он почти чувствует чуть приторный прилив ностальгии, который сейчас несколько неуместен – но от этого Гайзлеру становится настолько смешно, что он каким-то волшебным образом даже умудряется взять себя в руки. Хоть он почти физически ощущает все эти скептичные взгляды, которые в ту же секунду обращаются в его сторону.

Годы идут, а люди не меняются.
Сейчас его тем более обшаривают взглядом с ног до головы с особой тщательностью – и мимолетно Ньютон радуется, что таки додумался чуть приспустить вечно подвернутые рукава своей рубашки. Предвзятость так и сквозит в воздухе, разбавленная едва скрываемы скепсисом и неверием. На краткую долю секунды он все же ощущает затапливающую неловкость и неуверенность – Гайзлеру кажется, что он-то точно тут не должен быть, что он вообще тут забыл? Он же все испортит, обязательно все испортит.

Но спокойное Все получится, звучащее в его голове голосом Германна, в конце концов, примиряет его с окружающей действительностью.
А в следующую секунду он уже лихо взбирается на своего конька.

Дамочка, как хорошо, что вы задали этот вопрос – об этом я готов говорить целую гребаную вечность!

Конечно же, они все читали отчет – но ведь одно дело это сухие буквы на бумаге и совершенно другое – подробный рассказ непосредственно от самого доктора Гайзлера. Так сказать, из первых уст.
Возможно, сейчас Ньютон жестикулирует чуть активнее, чем обычно, а моментами голос его звучит на полтона громче, чем того следовало – но ему отчаянно хочется верить, что держится он все же относительно неплохо.
Он тоже так и не решается обратить свой взгляд в сторону Германна, потому что жутко боится сбиться и потерять ход своих мыслей, которые и так то и дело норовят разбежаться в разные стороны – так что временами Ньютон почти тараторит, пытаясь разом ухватить все и вся. Однако он все равно на подсознательном, их с Германном общем нейронном уровне ежесекундно ощущает поддержку – эдакую ментальную ладонь на плече, которая придает уверенности и почти сводит на нет всю нервозность.
Почти – потому что кто такой доктор Гайзлер без этой нервозности?

А потом Ньютон упускает тот момент, когда все вдруг пошло совершенно не так, как надо. Но, на самом деле, это случилось ровно тогда, когда Ларс Готтлиб переступил порог конференц-зала. Оно лишь медленно и верно подбиралось к этой самой точке невозврата, после которой уже все покатилось в каком-то своем темпе.
В какой-то момент Гайзлер вдруг неожиданно подмечает, что наблюдать за общением Готтлибов это тоже самое, что и быть свидетелем автокатастрофы. По сути, ты практически ничего не можешь сделать и не в состоянии никак повлиять на ход событий – ты просто наблюдаешь все со стороны с суеверным ужасом в глазах, но в то же время не в силах эти самые глаза отвести. В этой катастрофичности есть какая-то чудовищная привлекательность – или это просто чертова аура Готтлибов так влияет?

Германн на взводе – Ньютон понимает это со всей ужасающей ясностью. Он чувствует его нервозность как свою собственную, но ничего с этим сейчас сделать он не может.
В какой-то момент у всех создается ощущение, что они все тут лишние – и не будет ли лучше убраться отсюда, оставляя этих двоих разбираться со всеми семейными недомолвками?
А Ларс вдруг смотрит в его сторону так, словно уже все знает – и Гайзлер на мгновение в панике думает о том, что ему каким-то образом удалось взломать их с Германном общее нейронное поле. Благо, что такое невозможно – по крайней мере, он очень надеется на это.

А потом Германн взрывается по-настоящему – и, кажется, эта волна задевает всех.
Гайзлеру ужасно хочется взять его за руку, невероятно хочется обнять его и прижать к себе – спрятать ото всех, а в особенности от человека, который по несчастью является его отцом и которому с такой легкостью удается выводить Германна из состояния равновесия.

После же, когда уже кажется, что самое большое потрясение позади, звучит вопрос.

Сначала Ньютон думает, что ему показалось. Что он всего-навсего ослышался. Не так понял.
Но нет. Подобную слуховую галлюцинацию не смог бы сгенерировать даже его собственный мозг.

Ты спишь с доктором Гайзлером?

Черт возьми, они точно на важном совещании или что это вообще?!
Ньютон вдруг чувствует себя героем какого-то мексиканского сериала – и в данный момент происходит очередная семейная разборка, которая вполне может закончиться поножовщиной с несколькими трупами.

Он даже толком не слышит ответ Германна, потому что в этот момент отчаянно пытается не краснеть – хотя, наверное, это не особо хорошо у него получается.

А потом все заканчивается.
Оносительно.

– Доктор Гайзлер, а вас не затруднит задержать на пару минут?

И каким-то чудом Ньютон умудряется не запнуться о свои собственные ноги. У него даже более или менее получается совладать с самим собой, когда он оборачивается в ответ на обращение.
Отчего-то устами Готтлиба-старшего это Доктор Гайзлер звучит особенно снисходительно, почти как какое-нибудь изощренное оскорбление, к которому и не прикопаться особо.

Первая мысль – любыми силами избежать этой сомнительной беседы и слиться под каким-нибудь дурацким предлогом, только чтобы никак не контактировать с этим человеком.
Но в следующую секунду Ньютон думает о Германне – и что-то внутри упорно твердит ему о том, что если он избежит этого разговора, как последний трус, то подведет Германна.
Он не знает точно, есть ли в этом умозаключении хоть какой-нибудь намек на логику, но в его голове эти два фактора неотвратимо взаимосвязаны друг с другом.

И потому Ньютон как ни в чем ни бывало оборачивается, уже будучи на полпути к выходу из зала, напоследок успев кинуть взгляд в сторону германнова затылка. Ему жутко хочется надеяться на то, что выражение его лица в тот момент, когда он обращает свой взгляд на Готтлиба-старшего, отражает всю непринужденность этого мира – ну, или, по крайней мере, хотя бы его половины. Меньше всего Гайзлер хочет сейчас олицетворять собой ходячий комок нервов – пусть так оно и есть на самом деле.

Ну окей, посмотрим, что скажет нам твой старик.

– Да, конечно, – пожав плечами, отзывается он, прочищая горло. – Остались еще какие-то вопросы?
К этому моменту помещение уже успело опустеть, и на секунду Ньютону даже становится немного жутко – особенно, когда Ларс чуть сокращает между ними расстояние, делая несколько шагов, гул которых почти отдается эхом от стен.
– Нет-нет, скорее… Хотелось немного пообщаться лично с вами, – уголок его губ дергается скорее в какой-то конвульсии, которую назвать улыбкой можно лишь только условно. – Очень о вас наслышан, знаете ли – все эти письма… Хотя, по правде говоря, я думал, что вы немного повыше.

И в этот момент Ньютон не знает, на что возмутиться сначала – однако фраза про письма задевает его куда больше, чем это замечание насчет его роста. Стойко выдержав очередной оценивающий взгляд, Гайзлер фыркает себе под нос, но в глазах у него нет ни намека на улыбку – сам он рефлекторно чуть сильнее вздергивает подбородок и скрещивает руки на груди.

Какой же все-таки козел.

– На самом деле, я планировал немного иную развязку совещания, но сами видите, как все в итоге получилось, – с деланным сожалением произносит Ларс, однако Ньютон на двести процентов уверен в том, что тот невероятно горд собой за то, что так явно спровоцировал Германна. – Хотя, знаете, доктор Гайзлер, нас, быть может, и нельзя назвать образцом идеальных отношений отца и сына – но, даже несмотря на это, я все равно знаю, когда именно Германн врет. И на ваш счет он совершенно точно не соврал. Даже немного удивительно, по правде говоря. Или нет? – в очередной раз бросив улыбку, от которой хочется вскрыться, Ларс глядит Ньютону прямо в глаза, а затем неспешно отходит к стендам у стены, принимаясь их рассматривать. – В этом плане Германн всегда был таким… Нерешительным. Иногда даже жалким. Сколько вы уже, получается, знакомы – лет десять, если не больше? А работаете бок о бок где-то половину из них. Неудивительно, что ему так и не удалось вас заполучить, учитывая то, с какой страстью Германн писал вам письма…

И на мгновение Гайзлеру кажется, что его вот-вот стошнит. Его пальцы с такой силой вцепляются в собственное плечо, что там потом непременно останутся синяки. А в ушах вдруг шумит так, словно он прямо сейчас потеряет сознание – и Ньютон не знает точно, чьи именно эти реакции.
Потому что он знает – Германн сейчас все слышит. Слушает.
Однако его сознание остается кристально чистым и функционирующим – уже непонятно, к сожалению или к счастью. Совершенно не к месту Ньютон вспоминает и о своем собственном отце. Хотя, почему это не к месту? Они ведь с Германном оба не понаслышке знают о том, каково это – быть вечным разочарованием для своих родителей, постоянно пытаться что-то доказать и прыгнуть выше собственной головы. Сейчас Гайзлер ощущает это в двойном объеме – его собственные воспоминания смешиваются с воспоминаниями Германна, и Ньютон понимает, что с каждой последующей секундой начинает натурально закипать.
Он уже знает, что этот разговор совершенно точно не окончится хорошо.

Вау, – произносит, наконец, Гайзлер, вытаращив глаза в деланном удивлении, пусть Готтлиб-старший и стоит сейчас к нему спиной. – Вы знаете, это действительно жуть как впечатляет. Я имею в виду, что у вас, наверняка, где-нибудь в стеллаже в вашем шикарном кабинете стоит награда «Самому худшему отцу тысячелетия», но, я думаю, вы и без нее вполне в курсе, насколько облажались в этом плане. Но даже несмотря на это вашему «жалкому» сыну удалось спасти этот чертов мир, – изобразив пальцами кавычки, продолжает Ньютон, уже начиная заводиться. – Каких богов мне стоит поблагодарить за то, что Германн на вас не похож?

И облажались вы не только в этом, очевидно, хочется добавить Ньютону, намекая на несчастную Стену, которая уже сама по себе заслуживает Шнобелевской премии.
Ларс медленно оборачивается, глядя на Гайзлера с нечитаемым выражением лица и чуть вздернув брови. О, он и не знает, каким может быть Ньютон, когда он на взводе. Помоги господь Ларсу Готтлибу.

– Мы будем обсуждать мои методы отцовства?..
– А вы хотите поговорить о Германне или у вас есть именно ко мне какие-то конкретные вопросы? Потому что, честно говоря, у меня и так еще есть дохрена других более важных дел, так что выкладывайте, – уже напрочь наплевав на всякие рамки, выпаливает Ньютон, сверкая глазами из-за очков и чувствуя, как его уже едва ли не трясет от подкатывающего адреналина.

С несколько секунд Готтлиб-старший молча смотрит на Гайзлера, и по этому взгляду невозможно точно понять – жалеет ли он о том, что вообще связался с этим бестактным грубияном, или же он нечто подобное и ожидал.
– На самом деле, у меня к вам деловое предложение, доктор Гайзлер. По моему мнению, ваш опыт можно употребить для куда более интересных проектов. Будет невероятно жаль, если эти бесценные знания о кайдзю так и останутся засекреченными для широкой общественности, вы так не думаете?

На мгновение Ньютон почти теряет дар речи от этой наглости – после всего этого старик еще лезет к нему с подобными предложениями, ну вы посмотрите!
– Я думаю, – начинает Гайзлер, делая глубокий вдох и чуть сокращая между ними расстояние. – Я думаю, что я не бросил ТОК в то время, когда все рассыпалось на части – благодаря вашей офигенной Стене, конечно же! – хотя у меня была возможность еще тогда соскочить и заняться чем-то более «перспективным», – и снова кавычки вдобавок к чуть издевательскому тону в голосе. – Так почему я должен все бросать именно сейчас, а? Ради чего?

– Ну я же вижу, что весь этот солдафонский режим сковывает вас по рукам и ногам, – отвратительно спокойным и ровным тоном отвечает Ларс. – А вы птица совершенно иного полета, не так ли, доктор Гайзлер?
– Откуда вам знать, что я вообще птица? – фыркает в ответ Ньютон – уж на такую топорную наживку его совершенно точно нельзя поймать. Быть может, случись подобный разговор лет десять назад…
– Бросьте, Гайзлер, вы же не будете отрицать очевидного, – усмехается Готтлиб-старший. – Только представьте – если сложить все ваши знания о кайдзю и наши возможности. Да мы с легкостью можем создать целую армию этих управляемых тварей…
– Да вы вообще слышите себя? Управляемые кайдзю?! – взрывается Ньютон, уже совершенно не сдерживаясь. – Жизнь вас, судя по всему, вообще ничему не учит, да?

Гайзлер делает короткую паузу, чтобы перевести дух – его уже трясет так сильно, что это просто не передать словами.
Знаете, что, – пару мгновений глядя в пол, добавляет Ньютон, а затем обращает свой взгляд на Готтлиба-старшего, подходя еще ближе и утыкая палец ему в грудь. – Я скажу вам так. Если бы во всем мире – во все гребанной вселенной – не осталось бы ни единого работодателя, кроме вас, я бы предпочел собирать стеклотару, чем работать под вашим началом.
– Это значит, нет, доктор Гайзлер? Ваше окончательное решение? – спокойно отзывается Ларс, пронзая в ответ леденящим взглядом и лишь на мгновение косясь на бесцеремонно упершийся ему в грудную клетку палец.
– Это значит ни за что в жизни. Всего хорошего! – едва сдерживая голос на более или менее приемлемом уровне, рявкает Ньютон, разворачиваясь на каблуках и направляясь прочь из зала – наконец-то!

Ему срочно нужен Германн, а иначе Шаттердом действительно взлетит на воздух.

0

33

Германн не чувствует собственного тела - всё это словно происходит не с ним, всё это произошло не с ним. Не к нему обратился отец напрямую, прерывая шедшую до этого беседу, игнорируя напрочь и всех остальных членов комиссии, и маршала, не ему задал этот отвратительный, совершенно неподобающий, гадкий вопрос. Это всё какой-то кошмар, и ему просто всё это снится. Надо всего лишь открыть глаза.

Или нет?
Другая часть его панически думает над извинениями. Он хочет сказать Ньютону, что это всё - вообще всё, и он сам, и его отец, и эта выходка - одно большое недоразумение, что он должен был предвидеть что-то подобное, должен был предупредить, подготовить? Что это худший сценарий знакомства с родителями во всей вселенной, но потом запинается. Знакомство с родителями? Серьёзно, Германн?

Он чувствует смущение Ньютона, его боязнь провала, трансформирующуюся в дикий ужас под названием "что они знают? что они могут знать?!". За ними в коктейль добавляется отвращение, возмущение и злость. Какого чёрта? И с какой стати?! Почему кто-то - будь он хоть тысячу раз какой-то там Ларс Готтлиб - позволяет себе так обращаться с ним и с его именем? Да ещё и будто его самого нет в комнате.

Ларс просит Ньютона задержаться для дополнительной беседы, и Германн натурально хватается рукой за стену, ожидая, что его вот-вот стошнит. По коже бегут болезненные мурашки, когда его отец упоминает письма. Боже милостивый, какой кошмар.. Он говорит это всё так спокойно и так буднично. Все эти годы. Все эти письма. Даже Ларс знал о его маленькой проблеме - неужели это было так очевидно? Неужели настолько бросалось в глаза? Отец говорит и говорит, и Германн почти захлёбывается воздухом, чувствуя как лёгкие сжимаются в спазме и отказываются вдыхать снова. Он чувствует себя ничтожным, отвратительно маленьким, вываленным в грязи и препарированным, вывернутым перед всеми наизнанку.

Д3ся7ь лет знакомства, пя7ь лет бок о бок, нос к носу, лицом к лицу, и он так ничего и не сказал. Не сказал и Ньютон, но теперь Германн знает почему. Ему тридцать пять, и за всё это время его неловкие, совершенно дурацкие, непонятные и через-чур романтизированные чувства были отданы лишь единожды, одному человеку.
Отданы, не приняты, отброшены, подавлены. Засунуты так глубоко, что временами он почти забывал о них, пока Ньютон услужливо не напоминал ему, и зияющая где-то внутри Германна чёрная дыра не расширялась, заставляя его чувствовать себя ещё более несчастным, бросаться в работу с двойным, тройным рвением, забывать про еду и сон. Забывать про себя, отторгая вместе со всеми слабостями, всеми пороками.

Да, он чувствует себя жалким.
Он мог программировать Егерей. Писать для них апгрейды и заплатки. Собирать новые части, советовать. Он мог предсказать появление кайдзю с достаточной точностью, чтобы команды Егерей могли подготовиться. Но не мог сказать Ньютону Гайзлеру, что тот ему дорог, почти десять лет. И, если бы не дрифт - он почти перестаёт различать коридор перед собой от собравшихся в глазах слёз - он бы так и не сказал.

Ты можешь всё это прекратить.
Отплатить им.
Уничтожить.
Унич7ожи7ь их вс3х.


- Доктор Готтлиб? - голос маршала буквально выдёргивает его из грозящего катастрофой потока мыслей и эмоций, разрывая эту цепочку вместе с бурлящей нейронной связью между ним и Гайзлером.

Математик только сейчас понимает, что всё ещё держится за стену и тяжело дышит, хватая ртом воздух, слегка ошалело глядя на маршала смаргивающими влагу глазами. Геркулес выглядит так, будто хотел положить ему руку на плечо, чтобы убедиться, что учёного не хватил удар, но снова замечает побледневшее было красное кольцо вокруг его левого зрачка и хмурится.

- Вы в порядке, доктор? - он слегка склоняет голову на бок.

- Я.. - неуверенно начинает Германн, но так и не договаривает.

Этот пробирающий до костей шёпот, скатывающийся льдом вдоль позвоночника, не принадлежит ни ему, ни Ньютону. Он звучит неестественно, механически, словно топорно составленная фраза, пропущенная через голосовой генератор прошлого поколения. Роботизированный голос, лишённый деталей и выражения, произведённый не голосовыми связками, не человеческими нейронами.

Соединяющая его с Ньютоном ниточка потеряна, ставшего уже привычным и обязательным щекочущего  где-то в районе затылка ощущения нет, и Готтлиб вдруг снова чувствует себя так, будто он - один. Индивидуальность. Конкретная единица, личность, субъект, а вовсе не часть некоего куда большего целого, не часть коллективного разума (пусть и состоящего всего из двух, ведь всего из двух?), не часть роя. И его это совершенно не радует, но отрезвляет и помогает собраться.

- Я в норме, - математик подбирается и отпускает наконец стену, одёргивая слегка задравшийся жилет и полы пиджака. - Прошу меня извинить за .. произошедшее, маршал Хансен, я пытался дать вам понять, что сочетание меня и Ларса Готтлиба в одном помещении вряд ли способно принести что-то хорошее.

Геркулес молча и ярко выраженным неудобством наблюдает всю сцену до, но, видимо, его удовлетворяет обретший всё же способность говорить учёный, поэтому он выпрямляется тоже, принимая более подобающий его новому рангу вид.

- Пожалуйста, Геркулес, - начинает он куда мягче, чем говорил до этого с Готтлибом все разы. На лице последнего в ответ отражается непередаваемая мука, но Хансен не намерен пока давить. - Мне кажется, это я должен извиниться, что втянул вас в эту конфронтацию. Мне до этого не выпадало чести встретиться с вашим отцом лично, и я сделал неверные выводы.

- О, Бога ради, маршал, - Германн раздосадованно качает головой, всё больше и больше приходя в себя и возвращая себе прежнюю собранность. - Вам не обязательно говорить это теперь. Мы же оба понимаем, что встреча с моим отцом это всё, что угодно, только не честь.

Пока он смотрит в пол - определённо виновато и стыдясь поднять взгляд - Хансен против воли задумывается о том, что никогда прежде не видел в их учёных людей, они были скорее инструментами, которыми пользовался ТОК для достижения собственных целей. Геркулес никогда раньше не смотрел на доктора Германна Готтлиба, и не осознавал с отвратительной ясностью, что он тоже чей-то сын.

- Боже мой, - его голос дрожит, а сам маршал на полшага отступает назад, стоит его мысли продвинуться дальше, - неужели я вёл себя так же?

- Если вы имеете в виду Чарльза, - Германн не сразу улавливает направление, в котором беседа резко меняет тему, но аналогия всё же не заставляет себя долго ждать. - Не думаю, что вы когда-либо унижали его в присутствии комиссии из международных чиновников, его начальстве и коллегах. В любом случае... Не мне судить, маршал, я в своей жизни присутствовал только на принимающей стороне, и, как видите, мой опыт был весьма своеобразным. Но он у каждого индивидуален. К тому же, - он вздыхает, понимая, что отсутствие Чарльза - Чака - Хансена ещё полностью не осознал. Он слишком привык к этому мальчишке, его наглости, резкости и остроте. Непримиримости. В каком-то смысле Чак был таким же заблудившимся и отказывающимся это признавать, как и многие из них. - К тому же вы были дрифт-совместимы. Я искренне считаю, что наш дрифт с Ларсом смог бы создать пространственно-временной парадокс.

Последний комментарий явно оказывается для маршала чуть более сложным, чем того хотелось бы обоим из них, но Геркулес старается не подавать виду. Только лишь едва заметно щурится и поправляет форму. Он выглядит хорошо и плохо одновременно: вся атрибутика в идеальном состоянии - безупречно выглаженный мундир, блестящие знаки отличия, ровно закреплённый значок с эмблемой ТОК, налакированные туфли; но сам Геркулес скорее похож на тень - бледное лицо, заметные круги под глазами, слегка впалые щёки. Он потерял очень многое в той решающей операции. Он потерял почти всех.

- Я знаю, что Стакер никогда не говорил вам этого, доктор... Германн, - он поправляет сам себя, очень мягко, прикрывая глаза и склоняя голову в совершенно определённом жесте. - Но это всегда было достаточно очевидно. Нам очень повезло, что вы с нами. Оба.

Возможно, он хочет сказать что-то ещё, добавить красок и уточнений, и Германн ждёт, но что-то его останавливает. Возможно, для одного раза уже достаточно фамильярностей и каких-то совершенно запредельно личных тем. Возможно, в следующий раз он дополнит что-то, а пока маршал просто кивает (то ли самому себе, подтверждая только что сказанное, то ли Германну, обозначая таким способом прощание) и спешно уходит, даруя таки математику долгожданное уединение.

Всё, чего сейчас хочется Германну Готтлибу, это заползти в какую-нибудь щель и умереть.

Отредактировано Hermann Gottlieb (21.05.18 13:12)

+1

34

Ньютон действительно не может вспомнить, когда еще такой короткий разговор мог вот так запросто вывести его из себя – настолько, чтобы у него на полном серьезе появилось желание устроить геноцид.
Его почти трясет – нет, его на самом деле трясет – а перед глазами как будто бы самая что ни на есть настоящая пелена. И Гайзлер просто идет вперед, не разбирая дороги и не оборачиваясь назад…

Потом – он чувствует.
А, точнее – не чувствует.
Не чувствует этого щекочущего присутствия где-то в ямочке на затылке, к которому он успел привыкнуть за все эти дни. И от этого становится настолько страшно, что просто не передать словами.

Первая мысль – с Германном что-то случилось. Ведь не могла же эта нейронная связь отключиться просто так?
Мозг тут же услужливо подбрасывает самые изощренные варианты развития событий – каждый ужаснее предыдущего. И к взвинченности и нерастраченному адреналину примешивается такой невыносимый страх, что Гайзлеру кажется, будто его вот-вот вывернет наизнанку от этого всего.

Он тут же срывается с места, запоздало понимая, что все это время стоял посреди коридора. Срывается, сам толком не зная, куда именно идет – потому что находиться на одном месте просто физически некомфортно.
Он должен найти Германна…

Воу-воу, приятель, где пожар? Да уж, я уже слышал, что за шоу было на заседании…
Голос Тендо врывается в ошалевший поток мыслей, заставляя притормозить фигурально и буквально – потому что Ньютон едва ли не сшиб его только что с ног на очередном повороте.
С пару секунд Гайзлер смотрит на Чои, не в состоянии сформулировать мысль – и, судя по всему, Тендо тоже замечает, что с ним творится что-то неладно, и на его лицо тут же ложится день озабоченности и беспокойства.

– Хэй, Ньют, все в порядке? – произносит он, заглядывая Гайзлеру в глаза – и тот, наконец, находит в себе силы ответить хоть что-нибудь.
– Да, все нормально, – на автомате выпаливает Ньютон, а затем, тряхнув головой, зажмуривается, добавляя: – Хотя, нет, все не нормально. Ты не знаешь, где…

Договорить он не успевает – потому что в следующее мгновение Ньютон чувствует так, словно в его виски ввинчиваются сверла, даже звон стоит такой же – на высоких децибелах, грозящий вот-вот разорвать барабанные перепонки.
А потом он слышит.
Слышит – но голос не извне, а как будто бы изнутри – из его собственной головы.
Этот голос забирается под кожу и проносится мурашками по телу. От этого голоса тошнит – он словно одновременно и душит и провоцирует гипервентиляцию.


С̷̥̭̩̪͒́̆̇д̵̣͙̀̍̐̿е̴̥͈̻͉͉͠л̸̧̯̯̆̈͐̆а̴̼̙͈̌̍ͅй̵̟̻̄͊͂̚ ѝ̷̹̖м̸͉͚̽̏̒̚͝ б̶̟͓͛̄͠о̴̢̟̂л̵́̓́͜ь̶̞̞͉̋̕͝͝н̸͇̠͙̅̊̐о̸̹̏ т̷͔̻̣̃̈́͜а̴͓͆к̶͖̎̏̏ ̴̪͚̪̪̗͆ж̶̧̛̖̯̹̀̽͆е̷͈̝͎̾̽̑̚̕, к̶̖̩̫̓̑͊̕͘а̴̠͇̏́̏̕к̷̢̛̖͕̰͚͛ о̸̡̫̇н̶̱̌ͅи̷̢͇̪̝̯́̾̍ с̷̻̫̽д̴̛͉е̴̻̜́̿͜͜ͅл̶̡̩̌̓̀̓̕а̸͓̿̀̎л̷̻͖̣̹͍̃̆͗͛и̶̛͛̎ͅ т̴͔͛͌е̴̛͉̝̦̮̫͑̋́б̶̱͓̾е̵̨̡̩̦̩̌̉͋͂̾.

Этот голос Ньютон знает слишком хорошо.

Да ты больной на голову, – цедит сквозь зубы Ганнибал – и в его голосе Ньютон не слышит ни удивления, ни восхищения. Хотя, казалось бы – он вообще-то только что сказал, что дрифтовал с мозгом кайдзю, разве это не круто?
Гайзлер уже было открывает рот, чтобы возмутиться в ответ – но одновременно с этим чувствует, как страх потихоньку подступает к горлу, затрудняя дыхание, а ладони неприятно потеют.

А потом он слышит.
Слышит тонкий звенящий звук, доносящийся, как будто бы со всех сторон. Поначалу Ньютону кажется, что это сирена верещит на улице – но этот звук прорезает насквозь даже шум дождя, полностью сводя тот на нет.
И несколько мгновений Гайзлер не слышит ничего, кроме этого выворачивающего наизнанку визга.

А после слышит голос – однако отдельные слова Ньютон все равно оказывается не в состоянии вычленить.
Ему кажется, что его голова вот-вот взорвется – эти невыносимо долгие несколько секунд ввинчиваются ему в виски, проникают под кожу, едва ли не вынуждая сжаться в комок.
Ньютон чувствует нарастающую панику и уже понимает, что случилось.

Кайдзю напали на Гонконг.
Они пришли за ним.


–...Черт, Ньют, это уже не смешно, ты мне сейчас ключицу сломаешь!

Кажется, он приходит в себя спустя целую вечность – но, на самом деле, прошло от силы секунды три.
Окружающая реальность  снова приобретает свои краски – и первое, что замечает Ньютон во всей это круговерти, это то, насколько сильно он вдруг сжал плечо Тендо. Когда это вообще произошло?..

Гайзлер запоздало отдергивает руку – так, словно коснулся чего-то раскаленного – а затем отступает на один шаг, поочередно глядя то на собственную ладонь, то на чуть ошарашенного Тендо.
– Черт, чувак, прости. Понятия не имею, что на меня нашло, – бормочет Ньютон, понимая, что даже не преувеличивает сейчас. – Я хотел спросить – ты случайно не знаешь, где Германн?

Он опускает левую ладонь, чувствуя, как ту мелко-мелко трясет – практически от запястья и до кончиков пальцев.

– Я видел, как он шел в сторону ангаров… Черт, парни, что произошло? – растерянно спрашивает Тендо уже у несущегося по коридору Гайзлера.
– Чувак, потом расскажу, ладно? Прости, нет времени!.. – выпаливает он уже на ходу.

Черт возьми, что я наделал?

В первый раз нажимать на кнопку было до невыносимого страшно – но Ньютон как будто бы не до конца осознавал этот страх. Его одновременно трясло от адреналина и неописуемого ужаса – и в тот момент, когда он вслух отсчитывал секунды до запуска дрифта, Гайзлер понимал – назад дороги нет.
Он понятия не имел, что его ждет на другой стороне – кто его ждет на другой стороне. Мог только гадать, сможет ли он вообще выбраться оттуда обратно на поверхность – или же его засосет окончательно и бесповоротно. И за несколько мгновений до, всматриваясь застывшим взглядом в отливающую желтоватым отсветом колбу с куском мозга кайдзю, Ньютон думал о том, что увидит Германн, когда тот вернется в лаборатории.
Увидит ли его Гайзлер вообще?..

Во второй раз нажимать на кнопку было страшно вдвойне – потому что Ньютон уже знал, что его там ждет. И потому что в этот раз он тянул за собой и Германна – с ужасающей ясностью понимая, что того ждет на той стороне.

Ты сделаешь это ради меня?
То есть, ты сделаешь это со мной?

Во второй раз делать это было так же страшно – но и не страшно одновременно. Потому что во второй раз Ньютон был не один.
Хотя, если так подумать он никогда не был один – так же, как и Германн. Они всегда были друг у друга, хоть каждый из них до последнего отказывался признавать этот очевидный факт.

Но в своих самых ужасных кошмарах Гайзлер снова и снова и снова жмет на кнопку – один, – позволяя этим тварям все глубже проникать в подкорку. В этих кошмарах он жить не может без этого постоянного белого шума где-то на краю сознания.
В них он не слышит Германна – потому что весь мозг оккупирован только этим мерным шумом, который не прекращается ни на секунду.

Ньютон Гайзлер – как ретранслятор. Как флюгер, который повернется туда, куда ему скажут; который будет делать то, что захотят они.
И пока что это все остается лишь на уровне обрывочных, но невыносимо реальных кошмаров. Пока что.
Но как долго это будет оставаться так?

Ему ужасно не хочется думать о том, что это тишина в голове теперь навсегда. За все эти дни Ньютон слишком успел привыкнуть к этому постоянному гулу – тихому и спокойному, где-то на самой грани слышимости, но все равно перманентно присутствующий где-то рядом. Слишком привык к этому потоку мыслей Германна, что всегда ощущался поблизости – протяни руку и можешь даже коснуться рукой.
Ньютону страшно.
Страшно оставаться один на один со своими собственными мыслями – и страшно, что в любой момент в голове снова может прозвучать этот голос.

Найти Готтлиба в этих невыносимо огромных ангарах получается не сразу – потому что поначалу Гайзлер все еще чертовски паникует, не зная, куда бросаться искать в первую очередь.
А потом он задает себе один единственный вопрос – Куда бы я пошел, будь я Германном Готтлибом? – и ответ находится почти сразу.

Ньютон не может сдержать облегченного вздоха, когда через еще минут семь поисков видит знакомую макушку. Германн сидит у края площадки, глядя куда-то перед собой – там, где раньше стоял Бродяга, а теперь… Гайзлеру самому становится неуютно от этой пустоты – во всех смыслах.

Первый порыв – кинуться к Германну и прижать того к себе, но Ньютон практически заставляет себя не спешить и действовать более деликатно.

– Хэй, – тихонько зовет Гайзлер, подбираясь все же осторожно и медленно – словно все еще боясь, что Готтлиб вот-вот решит сигануть вниз. – Еле тебя нашел.

Ньютон коротко улыбается, хоть Германн и не может сейчас этого видеть, а затем подходит еще ближе, опускаясь рядом – так, что их плечи почти соприкасаются друг с другом. Гайзлеру кажется, что он практически чувствует исходящее от Готтлиба тепло.
С пару мгновений он разглядывает профиль Германна – когда, наконец, решается поднять глаза – и понимает, что подобного выражения на его лице не видел никогда.

– Мне, наверное, стоило бы ему врезать за такие слова, – спустя несколько секунд молчания добавляет Ньютон, решаясь, наконец, протянуть свою еще слегка подрагивающую ладонь, чтобы взять Германна за руку, сжимая пальцы. – Хотя, вряд ли кому-нибудь стало бы от этого легче.

+1

35

mechanical pressure ▪▪▪ suspense


Его жизнь не определяется Ньютоном Гайзлером, но чёрт возьми, какую огромную роль в ней он сыграл.

Шумный, неряшливый, надоедливый, невообразимо наглый, лишённый уважения, склонный к непозволительной фамильярности и элементарно грубый в жизни, в письменной своей форме Ньютон захватил всё его воображение. Удивительно подходяще выбранный им формат - Германн до сих пор уверен, что обратись к нему доктор Гайзлер по электронной почте, он бы скорее всего это проигнорировал или даже не заметил - исключал употребление его обычных слов-паразитов. "Чувак", "типа", "вроде" и многие другие, изобилующие в его речи фразочки напрочь отсутствовали в строках писем, речь текла плавно и обманчиво размеренно. Даже переходы от одной темы к другой не казались резкими, потому что их так или иначе приходилось помечать, да и в письменном формате скачки были более естественными - между ответами иногда проходило время. Да и сам Германн писал порой такими же наплывами.

Так или иначе, опыт был совершенно фантастическим - впервые в жизни кто-то не только поспевал за Германном в скорости мысли и восприятия, в свербящей жажде познания, в непроходящем голоде до нового и горящем стремлении вперёд, кто-то толкал его вперёд в желании не отстать, достичь большего, предоставить вызов. Возможно, их единое, общее пространство начало формироваться ещё тогда, но пока лишь на бумаге, пока лишь в плотно сплетённом клубке знаний.

Жизнь, впрочем, разрушила и создавшийся образ и сформировавшуюся было сферу их взаимодействия, развеяла атмосферу единства, стоило им только встретиться взглядами. Каждый из них был разумом прежде всего и уже сильно потом телом. Ньютон, правда, поддерживал и второй аспект, скрупулёзно составляя и выдерживая его образ; Германн... Германн настолько увлёкся нематериальным, настолько затерялся в коридорах научных исследований и самоотверженной работы, что его телу доставались лишь малые крошки его внимания. Он был одет, он был обут, он иногда даже ел. Он теперь ещё и хромал и резко возросшее собственное несовершенство заставило его отрешённость от физического увеличиться в разы. Он никогда не думал - даже на минуту не предполагал - что для Ньютона Гайзлера, светлейшего и пытливейшего ума поколения внешность может быть настолько важна.

Сам он, конечно, тоже хорош, но большая часть всего того, что он бросил тогда в Ньютона, было скорее ответной реакцией. Наколок тогда не было так много, а выбор одежды можно было списать на выходной. В конце концов, они встречались не в лаборатории посреди рабочего дня и даже не на конференции. Это был просто парк, и Готтлиб смутно понимал, что далеко не все даже профессора носили шерстяные жилеты и броги. Они оба были виноваты в том, как быстро и катастрофически всё закончилось, хотя, и месяцы, и даже годы спустя Германн не мог сообразить, мог ли он действительно что-то сделать не так, если бы...

Германн старается не вспоминать этот день, но тот выделяется на его жизненном пути каким-то Эверестом. He didn't love you th3n. He won't love you n0w. В предшествовавший ему период беды сыпались на Германна одна за другой. Разбитая мечта, потеря возможности самостоятельного передвижения, перманентное повреждение нервов, коляска, трость. Ньютон. Даже Ньютон. Последний проблеск надежды, который он упрямо старался держать в руках, хоть она и ускользала - кому нужен к4л3ка? - был утрачен и сменился густой, как болотная жижа, пустотой. Он не плакал, потому что Ларс Готтлиб не выносил проявления эмоций, особенно таких неопрятных и беспорядочных, как слёзы. Иногда Германну кажется, что подавлять собственные эмоции, комкая их и запихивая в самую глубину внутреннего чулана, он научился раньше, чем смог полноценно читать. Хотя, конечно, это скорее преувеличение.

Его трость почти не слышно даже в стенах коридоров - резиновый наконечник неплохо приглушает звук. Неровная, аритмичная поступь отражается от металла и слегка режет уши. Идти тяжело во всех смыслах, но не оставаться же там стоять, пока на него не натолкнётся Ларс или не налетит со спины Ньютон. Лишь самая маленькая, самая глупая его часть надеялась тогда, что его чувства - непонятные ему самому, нелепые и неуверенные - могли бы быть взаимными, и он был полностью раздавлен тем, как всё в итоге обернулось. Дрифт показал ему причину.. he didn't and he never will.

За эту неделю Германн почти привык.
Привык к этой их странной, совершенно противоестественной для обычного человека нейронной связи. Он адаптировался к ней и, если закрывал глаза и сосредотачивался, он практически мог воспринимать мир через Ньютона. Видеть его глазами, чувствовать его руками, слышать так, как может слышать только он, чувствовать этот хаотичный круговорот его сознания, сверкающий разрядами молний - настолько он полон энергии креативности и познания, настолько ему не сидится на месте, - но всё же мерно гудящий жизнью, словно идеально работающий реактор. И Готтлибу уже одного этого было достаточно.

Сейчас этого всего нет и каждый удар собственного сердца, каждый шаг, каждое мгновение тишины болезненно отдаётся внутри. Сейчас он остался наедине с тянущей болью в груди и этим не-совсем-металлическим голосом в голове, который повторяет и повторяет, как заведённый...

* * *
Пустота ангара Бродяги зияет и кричит. Она смотрит ему прямо в душу и кричит так громко, что Германн едва не морщится и не затыкает руками уши - когда он шёл сюда, почти бездумно, почти автоматически, он рассчитывал на другой эффект.

Его окружает тишина и темнота - почти все фонари погашены, только три безопасности ради оставленных рабочими прожектора отбрасывают свет, недостаточный, чтобы разогнать тени. Когда-то всё здесь бурлило от жизни, от активности, от надежды и гордости. Сыпались искры, пахло краской и смазочными материалами, иногда криогеном, иногда топливом. Сейчас же это место кажется мёртвым, пустой скорлупой, заброшенным домом, разбитым сердцем, которое уже не заполнить ничем. Когда он стал таким патетическим, таким ...жалким? О, Юпитер. Ларс прав.

Когда Ньютон находит его, бушующий океан внутри уже почти улёгся, хотя его волнам ещё далеко до полной гармонии. Германн всё ещё не слышит и не чувствует его, но тоска уже не грозит поглотить его с головой.

- Врезать? - не понимающе переспрашивает математик, на мгновение повернувшись в его сторону.

На лице у него абсолютное удивление, словно бы он совершенно не понимает, о чём может идти речь. Он слышит часть собственных мыслей: Легче, может быть, и не стало, но кто-то бы однозначно удивился, но не произносит их вслух, даже зная, что без вибрирующей связи Ньютон их не считает и не услышит. Всё с тем же непонимающим выражением лица Германн склоняет голову на бок, продолжая разглядывать Ньютона, как любопытная сова, а потом так же молча отворачивается обратно к ангару. Он не сжимает в ответ его руку, но и не отдёргивает свою.
Проходит ещё минута.
Затем другая.

"Th3y say I can open the Breach", he finally speaks very slowly, voice barely above whisper. "My own Breach so I can stop all this soreness and destroy you. All I need is to find a suitable brain and drift with th3m again. And then probably again and again after that because we both know there's no stopping it once it started", Hermann is gaining pace, voice becoming more steady and confident. "While this does have a charming vibe to it, the thing is th3y don't know me, Newton. Oh, th3y don't know me at. all", he shakes his head in derangement and somewhat close to disbelief and then turns to Newton again to look straight into his eyes, the grip on his hand finally tightening. "There are so many more beautiful, captivating and unimaginable things we can learn from th3m. You've seen that th3y are conquerors, th3y've been to so many places, seen so many things, consumed so many and so much. Yet did you grasp th3ir astonishment? We are the only species on th3ir path that seemed to comprehend and develop mind-melding. We call it the Drift, we use our memories and yes, it is working, undoubtedly it's working, but it's also rudimentary, protomorphic, almost barbaric. It can be so much more. We can make it work better, be less invasive and more safe, completely predictable", Hermann's eyes are shining almost wildly now and he is speaking so fast and so passionately like he almost never did in his entire life. Even when he was talking about stars and space travel. "Just imagine it — wiring people's minds together! Quite like ours, in a shared space, in a hive mind of their own? As many consciousnesses as we wish, as they wish! Workplaces, science facilities, families complete of a single unit. No more secrets and insecurities, no more time consuming frustration, no rejection and no fear. Everything ever so clear and open, and discoverable!"

Германн практически светится и улыбается, чуть криво и не совсем естественно, не осознавая даже, что из-за охватившего его волнения у него едва не текут слёзы из глаз. Это что-то невероятное. Будто ему снизошло величайшее Откровение, и он готов ринуться навстречу научному прогрессу во имя человечества, даже не задумываясь о том, как быстро всё это может обернуться против него самого.

"There is absolutely no convincing Lars I'm worthy of anything else than bullying and mockery, it's alright, I'm past it", he adds hurriedly while the biologist is still looking at him eyes wide and shell shocked. "But it doesn't mean I have to stop altogether. I can help so many people, Newton. I can. . I can help all the people? I can be like. . . Have you read Dan Simmons' The Rise of Endymion? I've despised the book for whole my life yet here I am. I can make it happen. With much less insufficient sanitary arrangements and questionable spirituality involved."

Отредактировано Hermann Gottlieb (22.05.18 16:25)

+1

36

hans zimmer // inception (junkie xl remix)


– Врезать, да! – фыркает Ньютон, пытаясь звучать привычно-непринужденно (ключевое слово – пытаясь). – Какой бы скандал был, прикинь?
Гайзлер цепляется за взгляд Германна, внимательно всматриваясь в его глаза – словно силясь найти в них хоть что-то. Но Готтлиб вроде бы и смотрит на него – но в то же самое время как будто бы сквозь него. Как будто бы он частично не здесь.
Ньютону невероятно досадно, что он не может сейчас залезть в его голову – он до сих пор не ощущает поток мыслей Германна, и с каждой секундой становится все более тревожно. Хотя, казалось бы, куда еще тревожнее? Гайзлера до сих пор потряхивает – приходится прилагать ощутимые усилия, чтобы дышать более или менее ровно и спокойно.

Это почти то же самое, что звонить на знакомый номер и подолгу ждать, пока на том конце поднимут трубку. Но гудки все идут и идут, ввинчиваясь в голову своей монотонностью и невозмутимостью – а ты все набираешь и набираешь номер, надеясь, что вот-вот кто-нибудь ответит.
С каждым таким гудком, что Ньютон мысленно посылает в голову Германну, ему все больше кажется, что там уже больше никто и никогда не ответит.
Как так вообще могло получиться?

Казалось бы – жили же они как-то раньше без этой связи, ведь так? Так почему сейчас от этой тишины и пустоты почти тошнит и выворачивает наизнанку?
Это дистанцирование ощущается сейчас той пресловутой, почти засевшей в печенках линией посреди их лаборатории. Сейчас Ньютон был бы рад бесцеремонно пренебречь этими границами – как и делал всегда – но в их головах это работает несколько иначе.
Что же это все-таки было – какой-то случайный сбой в связи или же Германн каким-то образом намеренно ее ограничил? Такое вообще возможно?..

На секунду Гайзлер слишком теряется в собственных мыслях, которые все сильнее и сильнее подстегивают его панику – и потому не сразу улавливает, что говорит Готтлиб. А потом, когда, наконец, понимает…
Ему кажется, что он ослышался.
Ему хочется, чтобы он действительно ослышался.
Потому что это какой-то натуральнейший кошмар наяву.

Они? – одними губами переспрашивает Ньютон, глядя на Германна ошарашенным и застывшим взглядом, пока тот все говорит и говорит и говорит.
На самом деле, Гайзлеру и не нужно даже уточнять, кто эти они.
Так вот, что это было за ощущение – как будто бы между ними вклинился вдруг кто-то третий, который и перекрывал поток их с Германном связи.

Внутри все резко холодеет – Гайзлер запоздало замечает, что сжимает ладонь Готтлиба слишком сильно, но Германну словно все равно.
Он не затыкается, голос его звучит все громче и громче и почти уже разносится эхом по ангару – и Ньютон боится сделать вдох и хоть как-то пошевелиться. Хотя, может, если он это сделает, то ему, наконец, удастся проснуться от своего самого ужасного кошмара?

Что ты несешь, ч т о  т ы  н е с е ш ь, что ты, мать твою, несешь?!

Гайзлер неотрывно глядит в глаза Германна, которые сейчас светятся каким-то совершенно нездоровым блеском – и слушает и слушает и слушает все это, попутно пытаясь вспомнить, когда в последний раз он видел Готтлиба настолько воодушевленным какой-либо идеей.
Черт возьми, как глубоко они умудрились пробраться Германну в голову, пока там не было Ньютона?

Он снова чувствует этот укол вины, которая, судя по всему, будет теперь преследовать его снова и снова.
Случилось бы все это, пошли он Ларса Готтлиба ко всем чертям сразу же, не задерживаясь на эту дурацкую беседу?
Случилось бы все это, если бы Ньютон и второй раз отправился в дрифт с мозгом кайдзю в одиночку?..

Но тогда бы они тут не сидели, правильно?
Сейчас можно придумать с миллион эти всяких «если» и «бы» – но это же ровным счетом ничего не изменит.

Гайзлеру хочется верить, что все это в конечном итоге окажется всего лишь шуткой, дурацким розыгрышем – и потом Германн просто хлопнет его по плечу и скажет: «Ха, купился? Реально подумал, что я собираюсь открывать свой собственный разлом?» А потом они просто посмеются вместе.
Но проблема в том, что доктор Готтлиб совершенно не изощрен по части приколов. К сожалению.
Так что рассчитывать на нечто подобное совершенно не стоит.

И когда Германн, наконец, замолкает, несколько мгновений вокруг стоит такая тишина, что Гайзлера едва ли не пробирает до самых костей.
Это какой-то кошмар, честно слово. Только вот проснуться не получится – потому что они и не засыпали вовсе. Потому что такой по-настоящему кошмарной может быть только реальность.

Кажется, спустя целую вечность Ньютон, наконец, решается сделать глубокий вдох. Сглотнув, он разворачивается, усаживаясь так, чтобы быть полностью лицом к Германну, и отпускает его пальцы – но только для того, чтобы взять его лицо в свои ладони, скользнув большими пальцами по скулам. Он словно боится сделать какое-нибудь неосторожное резкое движение – и потому все делает непривычно медленно и аккуратно, словно боясь спугнуть Готтлиба.
Сердце бьется так, словно вот-вот выпрыгнет из груди – и Гайзлер буквально заставляет себя успокоиться, чтобы его голос не звучал слишком уж взвинчено и нервно.

Германн, – вполголоса произносит Ньютон, глядя в глаза, а затем, сделав еще один чуть рваный вдох, добавляет: – Нет. Мы не будем этого делать. Мы не будем открывать Разлом, мы не будем дрифтовать с мозгом кайдзю – мы не будем делать ничего из того, что эти твари вливают нам в уши, ты меня понял?

На мгновение ему самому становится жутко от того, как звучит его собственный голос – но потом Гайзлер уже не думает ни о чем, потому что все внутри уже ревет и разрывается на части, требуя немедленного выхода.
Он лишь удивляется тому, как ему удается не кричать, а говорить более или менее тихо.

– Чувак, ты вообще понимаешь, как это все звучит?! Это больше похоже на суперзлодейский план по захвату мира, никаким благом и спасением тут и не пахнет! Они хотят, чтобы ты так думал. Ты действительно считаешь, что с этими ребятами можно договориться? Что мы можем чему-то у них научиться? Да они спят и видят, чтобы вернуться сюда и растоптать нас всех к чертовой матери – ясное дело, они скажут тебе все, что угодно, чтобы ты им поверил. В этом и смысл, они этого и добиваются! Ты же сам видел – мы с тобой видели, что они из себя представляют, чувак!

К этому моменту лицо Ньютона находится всего в нескольких сантиметрах от лица Готтлиба – их носы почти соприкасаются.
И Гайзлер вдруг чувствует, как к горлу подкатывает комок – он шмыгает носом, смаргивая слезы, а потом зажмуривается, прижимая Германна к себе и утыкаясь носом ему в висок. Прижимает к себе так сильно, словно тот вот-вот ускользнет из его рук. Прижимает так, чтобы перестать различать, чье это сердце бьется так ошалело быстро.

Черт, не слушай их, пожалуйста, не слушай их, слушай только меня, я тебя прошу. Ты ведь слышишь меня? Скажи, что слышишь, пожалуйста.

Отредактировано Newton Geiszler (22.05.18 23:48)

+1

37

You He's are no fun.
You He's are just jealous.
He is jealous w3 picked y0u.


Он ожидал реакции, разумеется.
Разумеется, разве может её не быть, когда план столь далекоидущий? Когда возможности и перспективы столь грандиозные? Когда ожидающий их на кончике пальцев (на самом деле на контактах датчиков нейромоста) научный скачёк невообразим?

Попытайся он это описать и объяснить кому другому, его сочли бы фантазёром и психом, но Ньютон... Ньютон, как никто, способен понять. Способен почувствовать это предвкушение, этот адреналин,  этот научный азарт, почти физически ощутимо бегущий у него по венам. Ньютону это должно быть знакомо - из всей бесконечно вереницы учёных умов, что ему довелось встретить в своей жизни, он единственный никогда не успокаивался, никогда не разменивался на полутона, никогда не сдерживал ни свои идеи, ни свои теории в стандартных рамках, всегда норовя выскочить подальше. Ньютон всегда был дерзким и самоуверенным, он всегда горел.

Германн никогда прежде не испытывал ничего подобного и, наверное, отчасти поэтому болтался на биологе мёртвым грузом, лишь только тормозя его и оттягивая вниз - теперь он понимает это. Понимает всё недовольство, всё возмущение, всю фрустрацию и негатив Ньютона, что тот выражал в спорах, в замечаниях, даже в своей позе, брошенных в сторону Германна неодобрительных взглядах, нарочито разбросанных внутренностях и пролитых реактивах, в специально сломанной центрифуге и громкой музыке. Но теперь Германн его понимает. По-настоящему понимает, как никогда прежде, наверное, не понимал, и в этом ему - опять (!) если считать дрифт - помогли Предвестники. Как иронично.

Итак, он ожидает реакции.
Но не такой.

Первоначальное удивление - почти шок - Гайзлера не вызывают никаких мыслей, он всё ещё терпеливо ждёт, потому что подобной информации нужно время, чтобы осесть в сознании. В конце концов, и ему самому не сразу удалось осознать это в полной мере вот так сразу. Ему понадобилось... Нет, на самом деле не слишком много, даже совсем мало, если учесть весь невероятный масштаб. Возможно, Германн просто потенциально, с самого детства, ещё когда его мысли занимали полёты, звёзды и космос, был готов к чему-то подобному. Даже, наверное, ждал чего-то такого всю свою жизнь, тайно, в глубине под десятками слоёв одежды и сложнейших механизмов психологической адаптации.

Но время идёт, а выражение лица Ньютона не смягчается, он совершенно определённо не собирается следовать за Германном в кроличью нору. Почему, чёрт возьми, в их жизни так много этих идиотских аллюзий на "Алису"?!

Германн хмурится и едва вздрагивает, когда биолог обхватывает ладонями его лицо, скользит по нему пальцами, так нежно и аккуратно, будто боится его сломать. У математика чуть сбивается дыхание, и он нелепо, всё ещё жутко напоминая сову, моргает, когда слышит твёрдое и однозначное "нет".

Что значит - "нет"?

Он издевается.

Почему нет?

Он завидует.

Как может быть нет, Ньютон?!

Он просто тянет тебя назад. Теперь он тянет тебя назад. Он всегда тебя критиковал за то, что твоя наука ненастоящая.
0н сч4с7лив т0льк0 к0гд4 7ы н3пр4в.


Как такое может быть?
Это его слова или их?
Германн хмурится и хочет было мотнуть головой, пытаясь развеять это замешательство, но Гайзлер всё ещё держит его лицо. Он всё ещё что-то говорит, но Германн почти не различает слова, хмурясь всё сильнее - нет, это едва ли не слова самого Ньютона. Он видел это в дрифте, чувствовал, но отторгал, отказываясь принимать эту простую истину, стараясь цепляться за другие. Newton Geiszler is most happy if proving Gottlieb wrong. И это жжётся, боже мой, у него даже слов нет  для того, чтобы описать, как это жжётся мелочной и глупой обидой, расползаясь из центра солнечного сплетения по всей грудной клетке.

Даже Ньютон?
Неужели с него недостаточно остального научного сообщества, вечно сомневающегося и непримиримого? Неужели недостаточно Ларса? Ларс, Ларс, Ларс... что-то было про него совсем недавно. Не отвлекайся. Как он может быть настолько один? Ты всегда был один. Просто раньше не замечал этого. Это его голос или их? У них не может быть голоса: они иной природы, у них нет ни полноценной устной речи, ни голосовых связок - зачем подобные существам, которые не произносят ничего вслух, ведь у них общий разум. Общий даже с их творениями, их созданиями, их биологическими механизмами. Он ближе к ним, чем может подумать - их детища это кайдзю, его детища это Егери. И те, и другие сотворили монстров, каждый из них - Франкенштейн, просто его монстры не настолько продвинуты, им всё ещё нужна доработка, но у него всё впереди, надо только...

Ему хочется оттолкнуть биолога, отбросить его руки подальше и больше не приближаться никогда. Как он мог. Как он может?! Для Ньютона нет ни границ, ни такта, ни понимания того, когда он приносит кому-то боль, когда он лезет в душу, когда у Германна раскалывается голова, а нога ноет так, что перед глазами вся поверхность его досок идёт пятнами, но он отказывается делать музыку тише, отказывается соблюдать порядок, отказывается даже из чувства банальной научной солидарности уважать элементарно его труд, пусть не саму работу.

Нет. Так не может быть.

Это было взаимно. Германн называл биологию неряшливой наукой, состоящей из сплошной грязи, а его самого - дилетантом, не соответствующим этике, фантазёром и иногда даже безумцем. Он отвечал почти на каждый выпад, то незаметно подсыпая соль Ньютону в кофейник, то обесточивая лабораторию в самый неподходящий момент, он не извинялся никогда, даже в тот раз, когда случайно зацепился тростью за шнур от одного из усилителей и расколотил тот о металлический пол - нечего разбрасывать свои провода на неположенной стороне! В их отношениях абсолютно всё было взаимно.Во всём была страсть.

Если они ругались, до почти до потери пульса, до криков, которые было слышно в коридоре или другом конце столовой, о том, что они шли мимо, знал весь ангар. Если спор начинался конструктивно (это было реже), то они не останавливались до тех пор, пока в муках не рождалась истина, и тогда они просто замолкали, чтобы конфликт развеялся сам собой, и никому не приходилось говорить что-то. Если кому-то из них было плохо... Они ненавидели друг друга (так казалось), они заботились друг о друге (не отдавая себе в этом отчёт), не было двух других людей во всём Шаттердоме - во всём ТОК даже в самые активные его времена - кто был бы ближе, чем они, и дальше, чем они.

Ньютон - чёрная дыра, и я в его гравитационном поле, - говорил себе Германн в редкие вечера чистого осознания, рассеянно вырисовывая в личном блокноте лабиринт. Обречённый вечно болтаться на его горизонте событий, вечно падающий, но так и не достигающий центра.

All I have to do is f4ll.
[indent] Anyone can f4ll.

Райли был прав.


Он хочет вырваться, но Ньютон всхлипывает, в его красных глазах стоят слёзы, почти как в тот раз, когда Германн нашёл его в судорогах на полу. Только тогда эти глаза были полны ощущения предательства, когда Готтлиб усомнился в его словах (чисто по инерции, больше по привычке, из страха?), сейчас там что-то другое. Там почти отчаяние, и Германна будто парализует.

Гайзлер притягивает его к себе и так стискивает в объятиях, что у него едва не трещат кости.
..я хочу жить с тобой...
[indent] Твой идиот, а чей же еще.
Ты даже круче, чем рок-звезда
[indent] Чувак, я тебя обожаю..
В этот раз без кольца.. Или не стоит слишком забегать вперед?

Ньютон едва ли чуток, никоим образом не нежен, ни в коей мере не ласков в тех прикосновениях, тех словах, всех выражениях привязанности и симпатии, что он выражал в предшествующие этому моменту дни, даже в поцелуях он скорее так же резок и лихорадочен, суматошность не оставляет его никогда. Но таков уж Ньютон, и Германн не принял бы никакой другой его версии. А ещё он здесь, и он его искал. Не может между ними быть всё так плохо, как пытаются его убедить Предвестники.

Готтлиб всё ещё слышит их шёпот, но их присутствие медленно вытесняется другим звуком и ощущением - сердцебиение Ньютона, хаотичное и горячечное, медленно, но верно пробивается сквозь окутавшую его пелену. Оно становится всё громче и явственнее, пока не перекрывает его собственное, смешиваясь с ним, словно синхронизируя их сердца.

Он смещается чуть вперёд, чтобы сделать объятие более удобным и отвечает на него, обхватывая кажущегося сейчас особенно маленьким биолога, как раз когда различает где-то в своём сознании отголосок безысходного "..пожалуйста".

- Newton? - Его привычный сильный английский акцент рассыпается вокруг внезапного даже для него самого использования родного языка. - Was ist passiert? Was wollte Lars von dir?

Отредактировано Hermann Gottlieb (Вчера 16:33)

+1

38

Германн напрягается так сильно, что Ньютону кажется, будто тот вот-вот оттолкнет его. И в какой-то момент он действительно думает, что Готтлиб его оттолкнет – и тогда это будет самая настоящая катастрофа.
Тогда это будет означать, что они полностью оккупировали голову его Германна.
Сейчас Гайзлеру гораздо страшнее, чем когда Отачи шла по его душу, громя попутно весь Гонконг. В тысячу раз страшнее, чем в тот момент, когда за ним полз ее детеныш, желая сожрать со всеми потрохами.

Ньютону вдруг кажется, что на месте Германна должен был быть он.
Это ведь он был с самого начала целью Предвестников – потому что именно он, Ньютон Гайзлер, так бесцеремонно ворвался в их выверенный коллективный разум. Ворвался, вышибая дверь с ноги и не вытирая ботинки о половик.
Но они нашли способ, как отомстить ему. Как сделать больнее в десятки раз. Чертовы ублюдки.

Ньютон боится, что этого будет недостаточно, чтобы выгнать Предвестников из головы Германна – такое ведь бывает только в наивных фильмах и романтических сказках, невозможно одним только прикосновением, поцелуем или объятием вернуть все на круги своя…
Или все же возможно? Тем более что Гайзлер всегда верил в нечто подобное намного сильнее, чем окружающие.

Проходит секунда, другая. И, кажется, Германн отвечает на это объятие только лишь спустя целую вечность – самую ужасную и невыносимую вечность в жизни Ньютона. И когда Готтлиб, наконец, расслабляется у него в руках, а затем стискивает его в ответ, Гайзлер чувствует, что не может сдержать всхлипа.
Их сердце бьется, как одно – оно и есть одно, общее и неразделимое целое – и этот отзвук их общего пульса это самое невероятное, что Ньютону когда-либо доводилось слышать.

Только я имею право ковыряться в твоей голове, слышишь?

Ньютон, наконец, позволяет себе выдохнуть с облегчением, понимая вдруг, что все это время и не дышал вовсе, боясь лишний раз пошевелиться.
И когда Готтлиб вдруг подает голос, Гайзлеру кажется, что именно сейчас за последние несколько минут ему отвечает Германн – сам Германн, его Германн, а не эта тень, что сидела перед ним до этого и заливала о каких-то совершенно чудовищных планах по перепланировке всего мира.
Готтлиб отвечает ему на немецком, и голос его звучит как-то растерянно и чуть неуверенно – но это совершенно точно Германн, а не они, позаимствовавшие его голос.
Они бы уж точно не стали пускать в ход немецкий.

Предвестники могут идти нахрен. Он практически показал им сейчас средний палец и дал пинка под зад.

Es spielt keine Rolle, – тихонько бормочет Ньютон в ответ, не желая ни на секунду отпускать Германна – и в той же степени не желая снова вспоминать этот ужасный разговор и тем более рассказывать обо всем Готтлибу. Но спустя несколько секунд Гайзлер все-таки слегка отстраняется, чтобы иметь возможность смотреть Германну в глаза – сам же он сдвигает собственные очки на макушку, чтобы вытереть мокрое от слез лицо, и добавляет с какой-то чуть виноватой улыбкой: – Ich fürchte, Sie mag es nicht.

Ньютону кажется, что им двоим и так вполне достаточно потрясений на сегодня – и ему действительно не хочется сейчас пересказывать все подробности их с Ларсом так называемой беседы. Но Германн же потом все равно узнает – так что, какая разница? Лучше уж он расскажет обо все сам.
Ньютон уже чувствует это – как постепенно по ниточкам снова начинает разрастаться их связь. Пускай пока еще не совсем в полную силу, но сейчас Гайзлер даже может ее ощутить – в тихой и постепенно крепнущей вибрацией где-то в солнечном сплетении, в легком покалывании на самых кончиках пальцев, в легком отзвуке шума прибоя, звучащем где-то в самой подкорке.
Ньютону кажется, что он знает, как сделать так, чтобы все это закрепить.
Они уже так делали когда-то – в самый-самый первый паз.

Как ты тогда это назвал? Калибровка проприоцепций, да? Все еще звучит до ужаса сексуально, если честно.

Он тихо фыркает себе под нос, а затем обхватывает локти Германна, ведя ниже вдоль предплечий и запястий, чтобы взять его ладони в свои. Они сейчас кажутся какими-то уж совсем прохладными – или это его собственные пальцы такие ледяные.
И с несколько мгновений Ньютон просто смотрит на их с Германном сплетенные ладони – а затем, наконец, поднимает голову, глядя Готтлибу в глаза. И пусть сейчас его очки все еще торчат у него на макушке – они сейчас сидят на достаточно близком расстоянии, чтобы Гайзлер видел Германна достаточно четко.
Сейчас Ньютону хочется смотреть на него без всяких дополнительных преград.

Если говорить коротко – твой старик предлагал мне свалить. Спойлер – я, естественно, не согласился. Гайзлер коротко улыбается уголком губ, чуть сжимая пальцы Германна. Предлагал уйти от этих проклятущих солдафонов и примкнуть к нему, чтобы строить дивный новый мир, чтоб его. Немного похоже на то, что ты мне только что заливал – масштаб идиотизма примерно такой же чудовищный. Управляемые кайдзю – как тебе такая хрень, а?

Сейчас Ньютону кажется, что он, наконец-то, смог настроиться на нужную волну – с каждой секундой уже знакомая вибрация становится все сильнее.
За последний час произошло слишком много всего – и это все как будто бы разом нацелилось на то, чтобы максимально разъединить их, внести разлад, оборвать эту самую связь, что за последнюю неделю практически стала их сутью. Гайзлер невольно вдруг задумывается о том, что же будет дальше, если они уже сейчас сталкиваются с такими препятствиями…
Но, по крайней мере, у них за спиной как минимум один спасенный мир – а, значит, все остальное у них совершенно точно получится. И черта с два кому-нибудь удастся вмешаться в их нейронную связь.

– Но это неважно, слышишь? – почти шепотом произносит Ньютон, глядя Германну в глаза. – Мы больше никому не позволим пробраться в нашу голову – в следующий раз будем отбиваться руками и ногами…

Договорить он не успевает, потому что перед глазами вдруг на секунду мелькает яркая ослепляющая вспышка, заставляющая зажмуриться. По инерции Гайзлер сильнее сжимает пальцы Германна в своей ладони – а в это время удушающе яркой ретроспективой на него накатывает все то, что все это время Предвестники активно пикчали в голову Готллибу. Да уж, немудрено, что тот едва не поехал кукушкой.
Это длится от силы секунды три, но Ньютону кажется, что он успевает за это время несколько раз умереть. Голова раскалывается так, как будто бы вот-вот взорвется.

Гайзлер чувствует отвратительно знакомое щекочущее ощущение под носом – и когда он, наконец, находит в себе силы, чтобы пошевелиться, то касается пальцами там. Те натыкаются на теплое и липкое.
Пальцы окрашиваются в красный.

– Ну черт, если я заляпаю кровью и эту рубашку, мне точно будет не в чем ходить, – со смешком выдавливает Ньютон, хоть он и чувствует, как все вокруг кружится в какой-то бешеной карусели – а ведь это он всего лишь сидит. – Вот же упертые твари, а…

+1

39

Мне стоило догадаться, что ты собственник, - мысль слабая, скорее автоматическая, поскольку сам он пока слишком занят ощущением Ньютона в своих руках. Это очень важно, очень ценно, это то, что держит его здесь и напоминает ему, зачем он продолжает бороться.

- Es ist Lars von dem wir reden, natürlich wird es mir nicht gefallen, - с лёгкой, немного усталой улыбкой отзывается Германн, скользя взглядом по лицу биолога. Слёзы придают Ньютону настолько уязвимый вид, что удержаться от того, чтобы протянуть руку и помочь ему стереть несколько капель со щеки просто невозможно. - Aber es ist nicht deine Schuld, Schatz.

Голос математика чуть ломается на последнем слове, к тому же он сам не знает, к чему именно относится эта фраза. К тому, что ему не понравится всё, что угодно, если оно будет иметь отношение к Ларсу, и Ньютон тут совершенно ни при чём? Или же к тому, что с ним произошло несколько минут назад? Да даже если смысл общий на оба события, это не шибко имеет значение. Вины Ньютона нет ни в том, ни в другом. Они связаны давно и заранее, возможно, даже задолго до их самого первого письма, и ни одного из них не было другого выбора, других вариантов.

Их нейронная связь возвращается и крепнет, наполняясь красками и ощущениями, поначалу медленнее, но как только биолог касается его рук и скользит к ладоням, процесс ускоряется. Да, кожа к коже, синхронизируя дыхание и сердца, поток их энергии, их мыслей, их восприятия друг друга. Германн краснеет на мысли про калибровку и смущённо опускает глаза, улыбаясь шире и свободнее, естественнее. Под взглядом Ньютона, в его руках, в его сознании он ощущает себя невероятно тепло, ощущает себя в безопасности, ощущает себя дома, так, будто он сидит на невероятно зелёной лужайке, покрытой мягкой травой, и купается в ласковых лучах летнего солнца, а не сидит на металлическом полу в едва освещённом пустом ангаре. Он почти наверняка смотрит на Гайзлера широко открытыми, абсолютно влюблёнными глазами, как какой-нибудь тинейджер, а не серьёзный учёный тридцати пяти лет, но Германн ничегошеньки не может с этим поделать.

Он настолько сейчас счастлив, что даже не до конца осознаёт весь смысл ответа, это всё почти смешно - тем более, что Ньютон отверг предложение Ларса, и он может катиться, это его не беспокоит - пока не доходит до упоминания управляемых кайдзю. Улыбка моментально слетает с лица Готтлиба, будто там её и не было, и на нём отображается неподдельный глубокий шок. А ещё.. Масштаб и идиотизм примерно такой же. Интересно, Ньютон сам-то понимает, что только что сказал?

Германн всё ещё молчит - да, наверное. Да, это, к сожалению, естественно. И так иронично, что из всех четырёх его детей, самый нелюбимый, самый "проблемный", самый презираемый так невообразимо сильно на него похож. Тщеславие, гордыня, спесивость, масштабность - Гайзлер очень правильно подметил, они с Ларсом никогда не сосредотачивался слишком сильно на мелочах, предпочитая масштабность, грандиозность... Как он сказал, помочь всем людям?

Я думаю... - медленно вырисовывается в сознании Германна, он даже не старается направить это в сторону Ньютона, это скорее мысль вообще, больше для него самого. - Что после этого не совсем мне судить.

Другое дело, что Ларс страшнее - у него есть ресурсы, есть упрямство и упорство, если у него есть цель, Ларса Готтлиба практически невозможно остановить, тем когда у него нет никого вроде его Ньютона. Значит, за отцом и его делами ему тоже придётся следить.

Меж тем биолог говорит "в нашу голову", и Германн снова ощущает прилив тепла во всём теле, новую волну привязанности, которая тут же разбавляется беспокойством, потому что Ньютон морщится, а ещё через мгновение у него из носа идёт кровь. Он подхватывает каплю пальцем, чуть размазывая остальное под носом и по верхней губе и жалуется. Всё это, несмотря на противоречивость и серьёзность причин - нейронная перегрузка, отразившаяся во вновь полопавшихся в глазу Германна капиллярах, не иначе - выглядит настолько очаровательно, что Готтлиб в который раз не может себя сдержать.

Биология - грязная наука.
Биология это ткани, микроорганизмы, вещества, биологические жидкости.
Возможно, его неприязнь к неряшливости, неаккуратности, неподконтрольности и переменчивости он тоже перенял у отца.
Биология это изменения, будь то эволюция с течением длительных периодов времени или развитие организма от его более простой формы к более зрелой. Биология это жизнь.
А ещё биология это Ньютон.

Так что Германн целует его, горячо и отчаянно, обхватив обеими руками подбородок, размазывая его кровь дальше, ощущая её металлический привкус на губах и языке, но не чувствуя отторжения или отвращения. Наоборот. Это почти инстинкт, почти жажда - некоторые из кайдзю, особенно самые мелкие не брезговали закусить людьми - он знает, что это не его желание, не его порыв, но они теперь часть его, его сознания, того, чем он теперь стал, и с этим как-то придётся смириться. С этим придётся жить, бесконечно калибруя друг друга, бесконечно настраивая, отделяя одно от другого, при этом не позволяя себе распасться на составляющие окончательно.

Это может быть сколь угодно ужасно, но ему нравится ощущение крови Ньютона в поцелуе, оно заводит, заставляет его чувствовать себя сильнее, заставляя чувствовать себя хищником. И всё же он отрывается задолго до того, как в сознание ворвётся зудящая жажда охоты, ощущение перепонок между крыльями или дополнительных лап, сильных мышц и потоков окружающей его огромное сильное тело воды. Кайдзю - прежде всего звери, животные, вечно готовые к атаке, вечно готовые рвать, крушить и метать - и они дрифтовали прежде всего с кайдзю, а уж с Предвестниками опосредовано. Как последние справлялись с этой разницей в осознании, в ощущениях, в спутанности восприятия, ему неведомо, но здесь и сейчас... Соединяющая их нейронная ниточка поёт и вибрирует на новой частоте, словно окутывая их коконом.

- Пятна от крови прекрасно сходят от ледяной воды, - тяжело выдыхает математик, упираясь в лоб Ньютона своим, всё ещё не опуская рук и фактически стоя перед ним на коленях (ему это ещё аукнется, очень скоро). Ему ли не знать, с тем, сколько рубашек и свитеров он от неё отмыл в своё время. - К тому же у тебя море футболок. Я вот опасаюсь другого. То, что говорило о возможности соединения человечества в единое нейронное пространство... Бог мой, как они умудрились протащить мне в сознание аллюзию на Энею. "Восход Эндимиона" - худшее произведение в серии! - Он подавляет желание покачать головой, вместо этого возвращаясь к предыдущей мысли. - Боюсь, это была не тень, Ньютон, это был тоже я. Под определённым влиянием, несомненно, но всё равно я. Разве что... Разве что они не дали мне подумать нормально, - он морщится, пока достаёт из кармана пиджака платок и сначала таки вытирает свои губы, а потом чуть отстраняется, чтобы привести в порядок лицо вновь совершенно потерянного биолога. - Тысячи лет эволюции, и человеческий разум избрал индивидуальность. Мы привыкли к тому, что в нашей голове лишь мы сами, наши эмоции, чувства, мысли, желания и страхи. И мы сами справляемся с ними подчас из рук вон плохо, нам нужны специалисты - психиатры, психологи, просто кто-то, с кем можно поделиться. Я в здравом - относительно - уме не считаю, что простое объединение разумов в одну сеть, сколь угодно общую и открытую, решит все проблемы. Оно может создать больше.

Удовлетворившись чистотой лица Ньютона и убедившись, что кровь больше не идёт, он убирает платок обратно в карман и смотрит на коллегу с чуть глупой виноватой улыбкой. Проявление чувств, проявление слабостей, проявление.. чего-то более глубокого, животного, его и не его одновременно. Ты спишь с доктором Гайзлером? Нет. Хочешь ли ты исправить это досадное недоразумение?.. Он прерывает себя до того, как успевает сформировать ответ.

- Я не биолог, но мне кажется, что нет ничего хорошего в полном слиянии умов исключительно с помощью технологии. До единого сознания масса индивидуальностей должна дойти эволюционным путём, через естественные процессы психологического, социального, биологического и химического характера, в противном случае искусственность процесса вполне может нанести непоправимый вред, - Германн вздыхает и его виноватый взгляд так никуда и не девается. - С другой стороны есть мы. Но мы - аномалия. Быть может, вред нанесён, и нам только предстоит ещё почувствовать на себе его эффекты. И я не имею в виду кошмары и ощущение фантомных конечностей, это - вполне, если так можно выразиться, естественные побочные эффекты от... - он не договаривает, лишь ведя рукой в сторону татуировок Ньютона. - Но я больше склонен полагать, что в нашем случае это... и есть эволюция. Наши разумы были готовы, нам просто требовался катализатор, - вот здесь Германн снова краснеет, опуская наконец взгляд на свои колени, - Когда связь оборвалась, я почувствовал себя абсолютно потерянным. Это было похоже на те времена, когда сотовая связь только вошла в нашу жизнь, вошла плотно. Сначала пейджеры, а потом и телефоны были у всех и каждого, ты был доступен отовсюду практически в любой момент. И однажды я забыл телефон дома, отправившись в галерею. Уже через пятнадцать минут я ощутил волнение и дискомфорт - я не знал, сколько время, я беспокоился, что со мной не смогут связаться в случае возможной крайней необходимости, в какой-то момент я почти не знал, где я и куда собрался. От приступа паники меня отделяло совсем немного. Зависимость от технологии у человечества наступила очень быстро, а ведь когда-то мы жили без сотовой связи, выходили на улицу и выпадали из комфортной зоны достижимости, когда из нашего радиуса действия пропадал стационарный телефон. Отсутствие тебя.. было похоже. Хотя, я не уверен, что не противоречу сейчас самому себе. В голове полная каша.

Отредактировано Hermann Gottlieb (Сегодня 16:22)

+1


Вы здесь » planescape::crossover » И пустые скитания становятся квестом » 「 Sie sind das Essen und wir sind die Jäger 」


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC