— активисты —
— постописцы —

Вглядывались ли Вы когда-либо в заволоченный чернильным маревом небосвод с мелкой россыпью мириад искристых звезд, слыша на границе сознания хрустальную мелодию с другого конца Вселенной? Мерещились ли Вам обволакивающие пространство тягучие эфирные сети, неведанными стезями уходящие далеко за горизонт? Нарушала ли Ваше душевное равновесие мысль, что все переплетено, оглушая сродни раскатистому грому? Если Ваш разум устал барахтаться в мелководье иллюзорных догадок, то знайте — двери нашего дома всегда открыты для заблудших путников. Ежели Вашим разумом владеет идея, даже абсолютно шальная, безрассудная, а душу терзает ретивое желание воплотить ее в жизнь, то постойте, нет-нет, не смейте даже думать о том, чтобы с ней проститься! Право, не бойтесь поведать о той волнующей плеяде задумок, что бесчисленными алмазными зернами искрятся в голове, — мы всегда будем рады пылкости Вашего воображения, ибо оно, ничуть не преувеличивая, один из самых изумительных даров нашей жизни.

упрощенный прием »»

planescape

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » planescape » И пустые скитания становятся квестом » твои шипы — мое оружие


твои шипы — мое оружие

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

// bioshock //
твои шипы - мое оружие


http://s8.uploads.ru/bAXSm.png


// jack & atlas // rapture, 1960 //

в твоей капсуле снова кипит жизнь; лети вблизь, чтоб забрать приз —
только здесь ни чудес, ни алис.

Отредактировано Frank Fontaine (28.05.18 19:36)

+2

2

Атлас знал, что Джек почувствовал, впервые отнимая жизнь. С того конца хрипящей рации Атлас был рядом и выслушивал его истерику и, когда Джека запаниковал, Атлас спел ему колыбельную (фальшивил безбожно, Джек поймал себя на идиотской ухмылке и показал большой палец в камеру). Он знал, что Джек мечтал вернуться домой, что цветы Аркадии казались ему красивыми, а жители Восторга - сплошь сумасшедшими (даже ты, Атлас, дружище). Он вытаскивал Джека из-под обстрела и выражал сочувствие, когда Джек находил себя в вита-камере (кроме того раза, когда Джек кинул гранату в дверь кабинета Райана, а та срикошетила), и они оба думали о смерти Эндрю Райана, о Мойре и Патрике, и Джек держался - на утешении и обещаниях. Атлас был внимательным и терпеливым, как святой на детском утреннике. И больше всего на свете Джек хотел разбить ему лицо.

Но у него ещё оставалась ответственность. Не потому что Джек испытывал чувство долга по отношению к девочкам (ложь). Не потому что он верил в спасение. Но он знал, что это его обязанность - такой же нелепый и слепой ход, как прогулка по Восторгу под чужим руководством (не самый умный парень в классе).
Он не знал, как выглядит мир и есть ли он - за пределами толщи воды (она действительно такая холодная?). Так ли он хорош, как в сфабрикованных воспоминаниях о счастливой жизни в Канзасе? Не поведет ли он сестричек к смерти - теперь, когда Джек представлял, на что способны люди ради власти и честолюбия. Было так много вещей, о которых Джек не знал, не мог знать, но в одном он был точно уверен: ни один ребенок не заслуживает такого обращения - табу, через которое переступил каждый житель этого проклятого города (маленькие девочки склоняются над смердящим трупом; их светящиеся глаза пусты, как глазницы, натертые фосфором).

Посреди ничего в стеклянном аду - неоновые отражения оббегают его лицо, серое от усталости. Сбитый с толку, слабый от лихорадки, Джек сжимает в руках гаечный ключ - ему больше не нужна правда, какой бы ошеломительной она не оказалась. Напряженный, как свернутая пружина. Он зол и растерян - в самый раз, чтобы посмотреть на самодовольную улыбку Френка Фонтейна, Атласа, ублюдка и лжеца.

- Всё, что ты сказал мне оказалось ложью. Мойра, Патрик.. Они не были твоей семьей.

Кровь его отца, стягивающая свитер, прилипла к телу. И он помнит вес клюшки, занесенной для удара. Джек знает, что такое разочарование - слова Эндрю Райана, они прозвучали, как что-то особенное, что-то, что не покинет его память, сколько бы раз Джек не пытался вышибить себе мозги: человек выбирает, раб повинуется.
И он мог бы сказать "ты не выйдешь отсюда живым, Фонтейн". Мог бы сказать "теперь, когда у тебя есть всё, чего ты хотел". Мог бы открыть рот и собрать разбегающиеся мысли в язык "я не герой, но, обещаю тебе, ты заплатишь". Но вместо этого он произнёс:

- Меня зовут Джек, и я не твой раб.

Никто не был здесь счастлив, и он смотрел на Атласа, как собака смотрит на кость - это свидание вопрос времени.
Эта история должна закончится. А это значит, что он должен возвращаться за Фонтейном снова и снова. Даже если это не имеет смысла.

+2

3

Этого стоило ожидать, но он просчитался — впервые за очень долгое время. Не сказать, что Френк был в бешенстве — он просто был раздражен; всегда неприятно, когда что-то идет не по плану. Времени, когда ему не приходилось постоянно подтасовывать карты, впрочем, никогда не существовало, и, говоря откровенно, для Фонтейна отхождение от планов не было чем-то из ряда вон выходящим. Он импровизировал практически всю свою жизнь — он привык, что ничто никогда не идет по плану, и потому всегда был готов к неожиданностям. Того, что произошло сейчас, с этим проклятым Джеком, стоило ожидать тоже — но в этот раз он просчитался: не настолько, чтобы не выйти сухим из воды (и, глядя на идущие по швам стекла Восторга, от этого выражения даже смешно становится), но, все-таки, это было до отвратительного неприятно.

Френк ненавидел находиться в уязвимом положении. Ненавидел быть слабым, быть немощным — память о детстве, в котором от голода живот сводило так, что даже спать приходилось в муках, вбила в голову клин из простой заповеди «никогда больше». Никогда больше — не просить, не выбивать с кровью на разбитых костяшках пальцев и затравленным взглядом гроши и свое место под солнцем. Не верить в чужие сказки о лучшей жизни, не надеяться на ближнего, не бояться быть вышвырнутым за борт корабля — и не быть жертвой. «Великая цепь!» — все кричал Райан и с пеной у рта проклинал паразитов, что пытались использовать чужие ресурсы. Райан в жизни не знал ни голода, ни каких-либо тягот — и создал изначально город для богатых людей, что вечно досыта ели… откуда этому кретину вообще знать о жизни и, уж тем более, о принципах выживания. Великая цепь — не смешите; в их реальности из цепей существовала всегда лишь одна, и название этой цепи — пищевая. Все просто, как дважды два: либо жрешь ты, либо сожрут тебя — третьего не дано.

То, что произошло с Джеком… этого следовало ожидать. Ошибка Райана была в том, что его детище обернулось против него, потому что имело на это не только право, но и возможности. Ошибка Френка была, черт возьми, той же — и, по большому счету, ничто не мешало ему предугадать или, по крайней мере, предупредить возможность спасения Джека из ловушки. Дело не в вито-камерах, рассованных по всему Восторгу, не в его формальном бессмертии… дело на этот раз в банальной самоуверенности. Нельзя было недооценивать свое же уникальное оружие, столько раз подряд оправдывающее на него надежды, но Френк ошибся, и результат этой ошибки стоит сейчас прямо за его спиной. Джек сжимает монтировку со злостью — Фонтейн не видит его, но готов поклясться, что у того пальцы сейчас белеют, а зубы почти скрипят — и ему ничего не стоит пробить этой монтировкой проклятому Атласу голову. Ничего не стоит высадить автоматную очередь в его спину или просто спалить его шкуру по щелчку пальцев. Но он этого не делает, и это было, разумеется, о ж и д а е м о .

«Все, что ты сказал мне, оказалось ложью»,
Френк ухмыляется и качает головой; наверное, в стекле стен помещения, между бликами неоновых вывесок, отражается его мимика, но ему все равно.
«Они не были твоей семьей»,
В самом ли деле? Он уже давно не помнит, кому что о семье говорил, но она у него была.

Он поворачивается к Джеку лицом, докуривает на редкость паршивую сигарету и кидает окурок себе же под ноги — ловит себя на мысли, что вот так вот, один на один, с этим парнем давно не разговаривал, и это кажется ему даже забавным. Ребенок, юноша, мутант — для человека, цепями на запястьях меченого, очень сложно подобрать хотя бы относительно емкое определение. Френк и не думает этого делать, символизмы — не его конек, он любил вещи с наличием какой-то вменяемой конкретики. Джек на кодовую фразу больше не отзывается; Фонтейн, каждый раз, когда вспоминал имя Тененбаум, называл ее с желчью сукой и даже готов был признать, что она в каком-то смысле его обыграла. Это, конечно, тоже стоило предвидеть, но и здесь он вновь просчитался; краем сознания Френк отмечает, что в последние дни допускает как-то слишком много ошибок, и ему это абсолютно не нравится. Когда цели кажутся осязаемыми, невольно теряешь в хватке и бдительности — пагубная привычка, если вдуматься, от последствий которой выручал всегда лишь неизменный талант грамотно мутить воду.

«Меня зовут Джек»,
Атлас прячет руки в карманы местами измазанных грязью и кровью брюк.
«И я не твой раб»,
Чуть щурит глаза, подходя к нему ближе; ему кажется это смешным, и он как-то иронично-устало вздыхает. Это, наверное, серьезно сбивает с толку: когда к человеку приходишь с войной, а он не готов защищаться и как будто бы именно этого ждал.

— Ты от Райана это дерьмо подобрал? — хрипло смеется, кивая, плечи лениво опущены, — Всюду этот проклятый Райан…  куда ни плюнь философия для болванов. Как же он меня доканал, даже после смерти стоит костью в глотке.

Ирония в том, что Френк прекрасно знал, чем грозит человеку злоупотребление плазмидами. Он проспонсировал их создание и исследования, всюду пропагандировал плюсы их использования, но — никогда не использовал сам. Зачем ему было садиться на ту иглу, которую подготовил для всех остальных? Ему не было скучно в теле обычного человека, и переплюнуть планку своих генетических данных, чтобы что-то кому-либо там доказать… было довольно смешной и бесплодной затеей.

— Мойра и Патрик… вообще-то, они были моей семьей. Их просто убили немногим раньше, чем ты мог думать. Ты был оружием, ровно как и все остальные, включая меня. Когда ведешь войну привыкаешь не плакать по истраченным патронам, — он разводит руками, и ни в одной из ладоней не лежит револьвер, — Не все, что я тебе говорил, ложь. Но очень многое, — на губах снова мелькает ухмылка, скорее циничная, чем злорадная, — Это война, Джек. Ты же не думал, что война может быть честной, правда? Твой отец так боялся, что я отниму у него Восторг…

Он оставался по-прежнему человеком, но Джек — человека в себе превзошел еще в момент, когда попал к Атласу в руки. Плазмиды, уровень реакции, физическая сила и выносливость… для него не было ни единой причины, чтобы себя сдержать. Ни единой, исключая ту, по которой он, имея такую возможность, до сих пор не убил Фонтейна.

— Отнять эту проклятую консервную банку с пробоинами… Нет, ну каков кретин: боялся потерять город, но сделал все, чтобы дать ему сгнить. Думаешь, это я обрек на гибель всех этих людей? Думаешь, я здесь злодей?

Френк достает из кармана брюк смятую пачку сигарет и начинает хрипло смеяться; смех тихий, но эхом рикошетит от стен.

Он не нервничает (понимание того, что если Джек захочет его убить, то убьет, такое простое, и все-таки есть что-то кроме), но делает вид, будто со всей это драмой в Восторге его берет человеческие досада и боль. Плевать ему на людей, что погибли, и на город, который рожден был утопленником, но во взгляде что-то такое играет — отдающее неравнодушием, отдающее злостью на эту трагедию, неверием в то, что все случившееся можно было предотвратить, не будь он таким глупцом, не «потащи он свою семью под воду». И Джеку было много не надо, чтобы поверить ему — никому не было нужно много, чтобы следовать дальше за Атласом, даже имея на руках доказательства его безусловной вины, ведь так просто ввести в заблуждение тех, кто хотел тебе верить.

Протяни Джек руку — схвати покрепче змею у глотки — сдави ее к чертовой матери, ничего проще ведь просто-напросто нет. Джек сильнее и злее, у него холодные руки, но, увы, слишком горячее сердце; ситуация с каждым мгновением кажется все ироничнее, и ребенок в теле мужчины растерян. Он напоминает Фонтейну собаку, что бежит за проезжающими мимо машинами до тех пор, пока те не останавливаются или не отрываются от нее напрочь — догнав машину, ни одна собака не будет знать точно, что с нею делать, и просто остановится рядом.

— Все правильно, парень, ты не мой раб. Ты раб Эндрю, мать его, Райана. Как и все мы. Хочешь знать, почему? Да потому что он запер нас здесь… Прикрылся праведными целями, какой-то идеологией честности и справедливости, каждый выпуск новостей облизал своими вдохновляющими лозунгами.

Его бессилие фальшиво, но им как настоящим даже пахнет разбитый зал: весь Восторг проиграл самому же себе, и здесь давно уже нечего было спасать.

— Я тот еще сукин сын, но поверь, Джек… есть люди гораздо хуже меня, и самое большое спасибо за этот фестиваль смерти ты уже передал Райану. За всех нас.

Можно бесконечно считать Атласа злодеем или героем — он по факту всегда был тем, кого просто хотелось видеть.

— Считай меня кем угодно, мне не привыкать менять имена. Сейчас я Атлас и надеюсь если не выбраться им отсюда, то хотя бы подохнуть. Захочешь стрелять — целься в голову, твой отец в свое время смешно промахнулся.

Даже руки его нервно дрожат, когда Френк пытается подпалить сигарету пустой зажигалкой.
Он кидает зажигалку со злостью куда-то в сторону; стук, с которым она разлетелась на части, звенит по залу проклятым эхо.

— Начинаю жалеть, что не стал пользоваться плазмидами. Огонь сейчас был бы кстати… не поможешь?

+2

4

Разворачивается, как книга-панорама,
сказка на картофельном поле.

Он чувствует их взгляды. Пока он ест. Пока спит. Пока стоит, раскачиваясь на четвереньках, в уборной.
Страх имеет кислый привкус, стерильную дрожь, запах мужского пота. Операционный стол в исследовательском центре. Очертания лаборатории. Они не поднимают взгляд, когда он смотрит на них в упор, как отводят взгляд от бешеной собаки. Они забирают его память. Его имя. Его время. Время, когда он паниковал. Время, когда он пытался вспомнить. Время, когда выворачивает кости, и он орет от боли, пока они не зовут Фонтейна, опасаясь подойти слишком близко (фрэнк фонтейн тушит сигарету о его плечо. от его белоснежных рубашек разит бензином и виски. смотрит так, будто ему любопытно, кто там живет по ту сторону раскроенной черепушки).

Он щурится, едва удерживает в ладонях стальную ложку. Мышечная память предает его в самых простых вещах.
Не за что зацепиться. Еле крутились шестеренки, ударяясь в золотой песок, время обращалось вспять. Мертвое марево боли.
Ничего не имело значения - ни будущего, ни прошлого.
Ничего настоящего.
Ничего, за что можно было зацепиться, кроме голоса Атласа при пробуждении.
Закрой глаза. Не отводи взгляд. Слова не имеют смысла.
Не думай, не рассуждай, не распоряжайся;

Никто не придет его спасать.
День за днем. Сквозь сон и расшатанные воспоминания он пробирается в темноте на ощупь.

Фрэнк Фонтейн режет палец о край фотографии, смотрит пристальней, чем обычно. Но ничего не говорит.
Джек прячет карточку под рубашку. Возможно, в этот раз он не забудет.

Сворачивается, как кровь,
в разбитой телеге с серпом и молотом.

Отчаяние знает его память наизусть, как заученное в детстве стихотворение, как книгу, позабытую на чердаке, как шрам от запястья к запястью - история, не имеющая значимости.

Фрэнк Фонтейн, Атлас, человек с тысячью лиц - идея, истощившая город. Как подводные крысы, и смрад, и трещины на стекле - ни склеить, ни выбросить - пылающий город Восторг, и в каждом осколке - пепел и смерть. Амбиции и слова, затекающие в уши, толкаются и дерутся, как и всё, что вокруг Фонтейна, торгаша - как с горечью заключает воспаленное сознание Джека в попытке обвести факты в уравнение для четырехлетки (у тебя есть два яблока, а потом ты отдал мне всё. и кто ты теперь?)

- Не еби мне голову.

Сонный и трогательный,
как привкус смородины после дождя,
как шелк ленты из волос матери
и солнечный ожог за зрачками - катится монетой мертвеца в пустующую ладонь (запах тины и песка, под рукой - резные углы сот, и мёд растекается под водой). И он знал, что Бриджит Тененбаум в последний раз сыграла в игру с его головой, но под расчетливым взглядом не дают осечки, оправдать чужое "будь любезен", упираться в "не" и "надо". Горечь сожаления жалит рот, когда он кривит губы в непослушной усмешке - кривое зеркало Фонтейна - по чужому образу, по ничьему подобию - золотое яблоко, сорванное незнакомой рукой, он здесь.
Когда отчаяние и поражение слагают гимны, Джек закрывает глаза,
прикусывает рот изнутри - и посреди не его войны - пламя дразнится в ладони, прямое, послушное у усталого лица святого, блаженного и дьявола - дар и проклятье, чтобы он ни сделал, что бы не сказал - и это почти больно. Больно и хорошо - не выбирать и делать, что говорят.

Рыба выбрасывается из воды, послушание - культ смерти, свод правил - кусает в занесенную ладонь, и его игрушечной детской жестокости не хватит на ещё одну ложь:

- Почему я?

На руинах лежат, как орудия, листья осоки,
меня обнаружат спящим, спрятанным, святым, без памяти
влюблённым, на восходе солнца.

+1

5

Он лжет,
лжет-лжет-лжет.

И чувствует, как из наигранного все плавно переходит в настоящее, как искусственно играющие желваки начинают играть уже нервно, стоит Джеку чуть крепче сжать пальцами монтировку, стоит его взгляду сделаться немногим свирепее. Френк не привык бояться, Френк не из тех, кому диктовали условия — это он диктовал их, и лишь иногда делал вид, будто согласен пойти у кого-нибудь на поводу.

Но он ощущает, как разговор с Джеком становится все больше похожим на игры с огнем — и Фонтейн вдруг резко чувствует, как из рук сыпятся карты, а каждый следующий шаг мальчишки теперь не кажется таким уж очевидным, как раньше. Он ловит себя на мысли, что просто расслабился; Райан-младший был слишком прост в обращении, как никто не был прост до него: два слова в контексте — и можно выжимать его до последней капли, два слова в любом из приказов — и тот, при желании, даже задуматься не посмеет о правильности собственных же деяний. Когда в целом городе остается некого опасаться, когда единственный враг запирается у себя в кабинете как в сейфе, и сражение с ним сворачивается до необходимости всего-навсего выкурить его наружу… все вдруг кажется таким незначительным. Очевидно, что Френк расслабился — спустя долгие годы кропотливого труда и скрепления всех узелков, после плетения самой огромной из паутин об интригах, после стольких просчетов и тщательного планирования действий, момент, в который потолок обрушивается и хоронит под собой львиную долю проблем, становится избавлением от сковывающих движения пут.

Конечно же, он расслабился.
И теперь платит за преждевременную радость победе, которой формально не наступило.

Фонтейн ощущает себя так, будто кто-то завинчивает гайки прямо у него под носом. Привыкнув к наличию тузов в рукаве очень обезоруживает чувствовать себя в один момент голым. Не то, чтобы все нити, за которые можно было бы дергать, оборваны… но где-то в груди сжимается нутро в судорогах, отдаленно напоминающее что-то, чего Френк поклялся себе больше не знать. Страх. Проиграть, быть обманутым, остаться ни с чем. И то, с какой скоростью меняются позиции — хватает одного взгляда, одного жеста, чтобы картина изменилась практически полностью — приводило Фонтейна в бешенство, которое он чудом был способен сдержать.

Слепая уверенность в успехе собственной сыгранной партии сделала слепым его самого, и это одна из тех ошибок, над которыми Френк смеялся, глядя как их допускают другие. Он был слишком неосторожен: когда позволил Джеку уйти из ловушки, когда дал Бриджит шанс остаться в живых и спасать ее проклятых соплячек, когда недооценил Райана-младшего и решил, что его будет проще убить, если крепче держать за ниточки его подсознания… как вообще можно убить того, кого не убил гниющий Восторг со всей его грязью и яростью? Он ошибся. Рассказав о себе, нагло над ним издеваясь, не скрывая мотивов и собственной же циничности. И вот — Джек здесь: не верящий, но жаждущий верить, разочарованный и преданный, но не готовый предать и разочаровать. Ему много не нужно, чтобы вновь найти в Атласе друга, даже зная, что Аталаса не существует. Но что хуже — ему много не нужно и для того, чтобы истребить тут все к чертовой матери, потому как единственное, чему Джек за свою короткую жизнь научился, это, черт возьми, разрушать.

Он слушает его.
Он его с-л-ы-ш-и-т.
От слов открещивается, голос, отзывающийся эхом мутных воспоминаний из прошлого, пытается задавить в голове; чувствует боль и раскаленный воздух, обжигающий легкие, он ничего не знает, но он чувствует свою память практически кожей. Тененбаум говорила, что его состояние может быть нестабильным и при наличии триггеров, возможно, возникнет что-то похожее на диссонанс. Тененбаум много, что говорила, и поэтому пошла она к дьяволу — на одних разговорах этой мерзкой паскуде остановиться ума не хватило. Френк слышит в ответ резкий отказ и кривит губы в раздражении; ему не нравится, когда кто-то решает нормальным отказать в его просьбе (всем ведь понятно, что просьбы в случае Френка всегда являлись приказами). Страх оказаться обыгранным своей же непредусмотрительностью сменяется очередным приливом злости и хладнокровия. Нет… с него достаточно было ошибок за минувшие дни, чтобы и здесь просчитаться.

Взгляд с прищуром — практически хищным — прямо на Джека. Не зажженная сигарета летит куда-то далеко за спину. Он сплевывает и переступает, он знает: Джек медлит с насилием, потому что верит, будто его можно было бы избежать. Джек медлит с насилием, но какая-то его часть хочет расправы. И Атласу стоило этой части его бояться, но он берет над собой контроль, и даже дрожь в пальцах — та, что сначала была наигранной и что стала почти натуральной — унимается. Не ебать парню мозг? Что ж, это звучит смешно, потому что ебля мозгов — это то, для чего он родился.

— Почему ты?

Он смеется.
Желание придушить сукиного сына меняется на желание посадить этого же щенка на цепь.

— Потому что твой чертов папаша заточил Восторг под себя. Свобода выбора, воля, рай под водой — чушь собачья. Вита-камеры, системы безопасности, прочие прелести… что, думал, тут каждый так может? Нет, сынок, все лучшее только для Эндрю, мать его, Райана. И все разговоры про честность труда — полная хрень, все было честно, пока не шло вразрез с его интересами. И ты… его продолжение, носитель его генетического кода, прямой наследник всех этих проклятых благ. Неубиваемый, волевой, способный горы свернуть… кто, если не ты? Кто, черт подели, мог еще уничтожить этот кусок дерьма в городе, который живет, чтобы прикрывать его жопу?

И он лжет о несправедливости, белое пальто на плечах смотрится нелепо, но всегда безотказно путает след. Лгать о мотивации, впрочем, здесь смысла не было: Джек узнал достаточно, чтобы понимать, кто он такой. Лгать о мотивации смысла не было: Джек уже понял, что все в Восторге проклятые ублюдки, что пытались урвать кусок пирога покрупнее.

— Как я и сказал, ты — оружие. И, знаешь, я даже рад, что тебя не убил. Ты мне стал как родной. Напряги извилины, парень… ты ведь помнишь мое лицо, не так ли?

Чем больше Фонтейн говорит, тем увереннее становится его взгляд. Он не боится Джека — страх перед ним исчезает так же быстро, как и появился вообще — и в рукаве появляется еще одна карта. Френк делает несколько широких шагов к Райану-младшему, хватает его руки бесцеремонно и выкручивает их запястьями вверх. В чужих пальцах все так же зажат разводной ключ, но почему-то сейчас он выглядит совершенно игрушечным.

— Что это, как по-твоему? Великая цепь? Символ свободы?

И он снова смеется, голос становится холоднее воды, взгляд — острее любого лезвия.
В Джеке он видит ребенка, что боится своих создателей и ждет от них одобрения.

— Выживание. — ему хочется сказать «рабство», но за него это уже сказал Райан; Джек может лгать себе дальше, если захочет, — Хочешь, я тоже такую набью?

+1

6

Он убивал и раньше. Свитер, сырой от воды и крови, неприятно стягивал кожу каждый раз, когда Джека клонило в бок. Он так долго шёл сюда, так стремился дойти до цели, думая, что у него есть, что терять. Сейчас - он уверен - когда от него ничего не зависит, каждый раз, когда Джек позволяет себе сомневаться, отзывается громким звоном в затылке, шёпотом в рации. Теперь, когда он знает, что у него ничего и не было, а от прошлого осталась глянцевая фотокарточка в кармане, кровь стекает по серому от усталости лицу и пачкает ткань - вот тебе награда для героя.

Героев здесь не было. Как не было и подвига. Утопия, выстроенная на насилии и рабстве. Слишком сложные вещи для вчерашнего мальчишки из Канзаса, некоронованного наследника Восторга, где оба утверждения далеки от правды, но не совсем ложь. Он проводит пальцем по поврежденной коже, словно может стереть шрамы одним касанием - неосознанный детский жест.

Можно затолкать ржавый смех в глотку - щедро, одним движением, с мальчишеским рвением, рассерженным ульем, разрядом тока. Это будет грязно и просто: ни одного слова из этой лживой пасти - никогда больше. Ни один Френк Фонтейн не станет претворяться Атласом. Атлас - твой друг, и давай не путать эти понятия.

- это подарок. от тебя.

Джек неуверенно кивает, не вслушиваясь: память - уязвимая часть, он инстинктивно порывается прочь - из узловатых пальцев, скользких слов, громогласных обвинений. В конце концов, ничего из этого не имеет значения - он хочет свернуться на грязном, разбитом полу и навсегда забыть о потерянных детях и обманутых обещаниях. Его подбородок упрямо выдвинут, взгляд расфокусирован, но ему нечего сказать и нечему возразить. Время остановилось здесь, ударилось о начищенные ботинки Фонтейна - нет, Атласа, и пряжки его подтяжек засияли в неоновом свете Восторга. Джек зачарованно гладит одну из них - сталь холодит пальцы.
В его улыбке не хватает зубов,
и он не верит ни единому слову,

невысказанным вслух: "и что теперь?"
- чего ты хочешь?

он убивал и раньше.
когда ты оступишься, я буду здесь. я всегда буду здесь.

+1

7

Джек теряется. Он злится, это очевидно, только злоба спотыкается о все то же чувство уязвимости перед прочими факторами. Когда Фонтейн раскрыл свою суть, когда Тененбаум вырезала из его башки простую команду на подчинение, то сказала ему: у Френка есть много «ключей» от твоего подсознания, и, черт подери, была как никогда права. Суть даже не во вшитых в подкорку скриптах, не в том, что вся природа Джека была продуктом генной инженерии, заказанной лично Фонтейном. Суть была еще и в проклятом воспитании. В наличии знаний при отсутствии опыта. В том, что Джеку, куда ни глянь, путь изначально заказан — и внутри себя, лишенный удавки, которую он не мог контролировать, с оборванным поводком, словно сбежавший от плети пес… приученный однажды к кнуту, он с искренней благодарностью и затравленным взглядом смотрит на пряник, ему протянутый. И так каждый раз. Злоба ничто, когда дело касается проклятых инстинктов; психология Джека просто никогда не умела работать как-то иначе.

Так бывает: неудержимая ярость, злоба вперемешку с отчаянием, решимость расставить все точки над «i» — это все кажется таким живым, сильным и настоящим — рвутся вперед, а затем резко стираются в порошок из нелепых спутанных чувств, главное из которых — проклятое сомнение. Все всегда разбивается о сомнения и надежды, о пустые вопросы и страхи остаться ни с чем или сделать неверный шаг. Френк было думал, что тот ураган из непрошибаемой злости, что кипела в голове Джека, не оставит от него мокрого места: все то, что он сделал, ради того, чтобы размозжить его череп ключом… это было чертовски жутко, даже по меркам Атласа (и, конечно, он врет самому себе, потому как лично делал вещи гораздо более худшие, но это все лирика). И вот — Джек стоит перед ним, взгляд бликует отражением тусклых огней неоновых вывесок, рука с монтировкой опущена вдоль линии тела, вторая пальцем обводит чужие пряжки подтяжек — довольно детский жест, и Фонтейн только лишний раз этому усмехается. Он не может напасть на него, не может поднять руку на того, от которого был с момента рождения и по сей день зависим; где-то внутри себя парень должен осознавать: для него мир всегда был тем, что расскажет Атлас… кого еще ему слушать по жизни, которая никогда не являлась его же собственностью?

твой подарок.
френк насмешливо щурит глаза;
ему нравится, когда люди осознают свое место,
даже если они не испытывают к нему никакого доверия.

чего ты хочешь?
наивность джека смешит щекоткой;
атлас шумно вздыхает, хлопая его по плечу.

— Того же, чего хотели все, кто был заперт под этими стеклами.

Он качает головой, пальцами зачесывает назад черные волосы, смотрит в центр зала на приборные панели с кучей мигающих лампочек. Забавно представить, что будет, если в машину, которую с контейнерами АДАМа соединяли толстые провода, посадить человека: в теории станет чем-то похожим на Атланта, на практике может просто-напросто умереть. Френк хотел бы попробовать это на себе: понять, каково это — быть неуязвимым, ставить не только на превосходство ума, но и на превосходство в аспекте физической силы. И, в самом деле, оглядывая все это бесконечное множество мутантов Восторга, из кожи вон лезущего в поисках очередной дозы АДАМа, он думает, что игра свеч никогда не стоила. Все верно: можно быть самым отбитым романтиком и фантазером, верить в утопию и свободный рынок… но не учитывать при этом того, что, где бы человек ни был, он все равно остается человеком — просто смешно. Запереть крыс в банке, чтобы потом сокрушаться о том, что они начали жрать друг друга — чем не комедия?

— Собрать все, что осталось полезного, и уйти на поверхность, парень. Я в этой дыре столько лет прожил, что мне давно наплевать на трагедию. И тут, знаешь ли, всего два сценария: ты уходишь со мной и живешь мирно на ферме, которую я для тебя купил… без ма и па, конечно, ты уж прости за этот спектакль… и можешь даже забрать с собой девочек, если захочешь, либо — мы все умираем на дне морском… поверь, не лучший конец, на который можно рассчитывать.

Френк начинает щипать из толстой шерстяной вязи свитера всякий мусор и выбрасывать прочь: кусочки стекла, ошметки чужих крови и кожи. Джек грязный и уставший, глазницы едва заметно отливают желтым светом: из всех, кто остался гнить в этом городе, за последние несколько дней этот парень — единственный, кто жрал АДАМ как не в себя. Фонтейн не против кормить его им и дальше, если тот будет паинькой.

— Не без твоей помощи Восторг теперь мой, — он улыбается почти по-отцовски, — так что, если захочешь меня убить, будь готов к тому, что, с остановкой моего сердца, все корпуса лопнут в течение получаса, и первое, что выйдет из строя, Джек… это система с батисферами, — черт его знает, блефует он или нет, но уверенным в том, что он лжет, быть нельзя, — Думаю, будет честным, если я дам тебе это знать. Так что, как я и сказал, у тебя есть всего два варианта: мы продолжаем дружить и уходим, или — живем недолго и несчастливо и умираем в один день.

Атласу эти разговоры начинают надоедать. Для человека, который бегал по команде «будь любезен», Джек теперь стал доставлять слишком много проблем. Неудобные люди всегда помеха. Главное просто вспомнить, что такое выжидать нужный момент.

— Твой выбор, парень?

+1

8

Все мы хотим найти своих матерей и отцов. Обрести немного уверенности в будущем. Получить каплю любви, принятия, уважения. Когда несем сделанные на коленке игрушки и кричим во всё горло: мам, посмотри!

Если бы у Фонтейна были дети, он бы знал, что они видят мир по-другому.
Скажи им, что они не должны гулять допоздна, иначе придёт бугимен — и они поверят. Они поверят, что небо зеленое, Санта привозит подарки на Рождество, а детей приносит аист. Они поверят в пришельцев, зубных фей и мир, полный мультфильмов, розовых пони и моря возможностей. А однажды они вырастут и бросят тебя, отделываясь звонком раз в полгода и открыткой на день рождения.

То, о чем забыл Фонтейн, но мог вспомнить Атлас: дети жестоки. Дети жестоки, и они не прощают ошибок.
Эти бессмысленные комки плоти, они впиваются молочными зубами и тянут тебя за нос, но ты прощаешь их, потому что кто-то должен подать тебе стакан воды в старости. Ты должен защищать свои инвестиции на тот случай, если доживешь до того времени, когда не сможешь позаботиться о себе.

Они всегда будут просить у тебя больше, чем ты готов отдать — твоё время, твои деньги, твоё внимание. Ревнивые маленькие твари. Если ты не купишь ребенку мороженное — жди истерики. Каждый раз, когда ты оступишься, ударишь или отругаешь его — он запомнит. Этот записывающий механизм твоих ошибок, чтобы осуждать тебя до конца дней твоих. А что скажут ваши соседи? Что они подумают о тебе?

Если бы у Фонтейна были дети, он бы знал: дети никогда не обращают гнев вовнутрь.
Есть плохие вещи и хорошие. Если мальчик забрался на дерево и упал с него, а теперь рыдает и злится: это не он неуклюжий ребенок, это дерево плохое.
А все мальчишки любят играть в войну.

Детство Джека проходит здесь: между подводными балками и сомной чужих слов.
Он не собирается быть ни правильным, ни хорошим. Он не настолько хочет жить или оправдывать чьи-то ожидания (назовись отцом, и я откручу тебе башку). Револьвер дрожит в его ладонях, как старый сытый крокодил, упирается Атласу в живот, раззевает пасть. Джек всегда хранил его у пояса, чем бы это всегда не претворялось - четыре года или двадцать четыре часа.

- А теперь мы поступим так, мистер Фонтейн.

Он хочет запомнить и насладиться моментом. Удовольствие было темным и скользким, интимно-сладким. Целовало в горло припадком безумия, но Джек - ребенок, а значит он прав.

- Вы внимательно меня слушаете, мистер Фонтейн?
Он так больше не играет! больше не играет!

- Вы меня вынудили, мистер Фонтейн.
Джек производит два выстрела по ногам.
- Мне очень жаль.
(нет)

+1

9

Это гребаные качели. Из одной крайности в другую. Вверх и вниз, туда и обратно – вымораживающая цикличность, нервирующая нестабильность, предсказуемый хаос. Атласа это бесит. И он хочет за глотку схватить сопляка, на крюке вздернуть, кожу с него содрать. Уложить на операционном столе, приковать к холодному металлу голой спиной, голову, руки и ноги стянуть тугими ремнями. Загнать стальные иглы орбитокластов в глазницы и лишить его воли уже в натуральную, без детских трюков с дешевым гипнозом. Он слишком дорого за этот кусок дерьма заплатил, чтобы позволить ему отбиться от указанной траектории, Джек — его лучшее оружие, Джек — тот, на ком вся эта проклятая заварушка устроена. Чтобы добиться ее, Френк убил слишком многих. И убьет еще больше, чтобы прижать блоху к ногтю или, если не выйдет, просто стереть его в порошок.

Он для своих лет (настоящих) удивительно терпелив, он умеет быть послушным, если захочет. Но сейчас он зол и обижен, и, честно говоря, Фонтейн плевать хотел на чужие чувства — это все эфемерно и не имеет значения; Джек слушает все, что он говорит, даже не перебивает, и Френку начинает казаться, что его слова уходят куда-то в молоко. Он победит, потому что проигрывать не умеет. Он победит, потому что побеждал всегда, и эта ситуация - не из тех, что могла бы показаться ему настолько уж патовой. Никогда еще в его рукаве не было туза сильнее Райана-младшего; никогда еще Атлас не хотел так сильно его подчинения или гибели.

Атлас кривит лицо и сжимает до скрипа зубы, когда в конечном итоге Джек прекращает водить пальцем по краям его пряжек и достает револьвер. Дуло упирается в низ живота, холод стали чувствуется сквозь ткань рубашки, и где-то между убежденностью в очередной выигрышной партии и лишними опасениями, на секунду спирает дыхание. Фонтейну не первый раз угрожали расправой. И даже не десятый пытались направить оружие на него. Но сейчас ему становится даже страшно, и страх этот сродни животному: ядом течет по телу, холодит поясницу, тяжестью отдается в коленях. Ему не первый раз угрожали… но никогда еще никто не имел реальной возможности Френка убить.

— Что… что ты собрался дела--

Политические войны могли протекать годами, но бои — укладывались в считанные секунды.
Щелчок затвора.
«Вы меня вынудили, мистер Фонтейн».
Оружие резко идет вниз, два резких глухих хлопка.
«Мне очень жаль».

Прежде, чем проходит долесекундная задержка болевого шока, и он чувствует жгучую боль, выворачивающую наизнанку… Прежде, чем огнем боли разрывает изнутри мышцы… Прежде, чем темные пятна начинают стремительно окрашивать ткань брюк, и две раскаленные пули заставляют его рухнуть на пол, уложенный разбитой мраморной плиткой, он успевает заметить взгляд Джека.

Крик срывается сам собой. Хватаясь ладонями за бедра, он не знает, какое из них прижать первым; боль такая, что перед глазами плывут темные пятна. Френк тяжело дышит, воздух шумно вдыхает носом и старается не сломать зубы, пожимая губы так, что через них проступает кровь.

— СУКИН СЫН--!

Этот взгляд чужих зеленых глаз - он отдавал блеском злорадства и какого-то ребячества: внутри Джека все еще жил проклятый ребенок, жаждущий теперь уже если не признания, то, как минимум, расправы. Фонтейну хочется знать, причастна ли к этому Бриджит. Фонтейну хочется знать, что еще эта чертова сука сделала с мальчишкой, кроме того, что спасла и стерла из его подсознания часть ключей, что брали его суть на поводок. Хочется знать, не наебала ли она его еще до того, как загорелись огни войны в этом проклятом городе под водой… люди - самый ненадежный ресурс, и Френк давно усвоил урок о том, что доверять никому нельзя, но каждый раз приходил к выводу, что был недостаточно бесчеловечным к тем, кого брал под крыло. Сушонг, у которого с мясом пришлось отдирать пароль к башке Джека, был ярким примером того, что партнерство в условиях человечности попросту невозможно. И, глядя на мальчишку снизу вверх, Атласу вдруг становится чертовски смешно.

Жгучая боль, мутящая рассудок, порождает яростную одержимость.
Дрожащий шепот, ядом харкающий проклятия, переходит в хохот.

— Хороший ход, парень… Жаль, что думаешь ты после того, как делаешь.

Сигнализация сиреной зовет десятки роботов охраны, свистящих винтовыми моторчиками, словно зудящие мухи. Притаившиеся Пауки сыпятся с потолка, и еще несколько мутантов вытаскивают Атласа с места к бастисфере, ведущей в другой корпус Восторга (даже забавно, что они так бесконечно преданы тому, кто заставил их же пройти через ад). Всего мгновение — и Джека полностью оттесняет от Френка открытый по нему же огонь. В зале закрываются намертво все входы и выходы; за шумом пальбы и криков не слышно почти истеричного смеха Фонтейна. Вита-камере этажом ниже, способной восстановить из квантов проклятого Джека как новенького, Френк еще до начала разговора с ним отключил двери. Мальчишка умрет — ведь для него это будет единственным выходом из закрытой могилы — но выбраться из капсулы не сможет.

        ///////////////

Мутанты оказывают Атласу медицинскую помощь, останавливают кровотечение, и он думает про себя: «идиот… мог бы стрелять по коленям».

— Собирайте всех на зачистку подвалов и метро. Найдете Тененбаум, ведите эту тварь ко мне. Убивать не смейте. Сестричек поделите поровну между собой, когда все сделаете чисто. Еще отряд пусть пойдет встречать сопляка: камеру не вскрывать, выдернуть ее с корнями и тоже тащить ко мне.

Ирония в том, что Френк никогда не был на поле боя один.
Все решается в секунду, но количество часто всегда эффективнее качества.

Отредактировано Frank Fontaine (30.05.18 13:06)

+1

10

Это водяной реквием Джека.

Некоторые ждут возможности положить свою жизнь на что-то стоящее. Настоящее, волнующее, абстрактно-реальное. Чтобы за завесой конечных дней уходить в ночь: моя история имела смысл (не предавать забвению).
Джек не боится смерти, неоправданных надежд (Бриджит Тенебаум, Фрэнка Фонтейна, Эндрю Райана), своих решений. Всему, что должен уметь мужчина, он обучался сам: научиться стрелять не сложнее, чем шнуровать ботинки, бриться, поправлять член в трусах. Словно персонаж из другой сказки, Джек катится по изумрудному городу: руки болят от усилий и он хмурится: это королевство осталось ему от отца на память (тот женился на Дороти и съебал в Канзас).

В парадном зале только Джек и его подданные. У его убийц - мерзкие лица (ничего человеческого). Этот город подходит Фонтейну, сидит как влитой. С его трещинами, гнутыми балками, холодной водой, привкусом ржавчины и беды, кровь с молоком. Но даже он не остался на коронацию.

За смертью нет ни красоты, ни отчаяния - только запах водорослей, привкус первого снега, тусклые стёкла, провести ладонью по разводам и услышать, как на другом конце морская корова касается дна. Балансировать на одной ноге, сухой доске над корабельными доками: а кто из нас человек? он, выращенный искусственно, дитя генной революции, или сплайсеры, жертвы алчности, крысы прогресса? Едва удается в последний раз прикурить.

Он останется здесь, среди водорослей и неба, переполненного водой. В этом зале, куда приходили люди восхвалять плоды чужой гениальности, достижения генной инженерии. В колыбели человечества, доведенный до точки, Джек хотел бы преклонить колени (тому, в кого не верит), но не перед кем.
Окруженный мутантами и чужим голодом, он готов сдаться, но не выжить.

Так крошится печенье над молоком.

+1


Вы здесь » planescape » И пустые скитания становятся квестом » твои шипы — мое оружие


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC