— активисты —
— постописцы —

Вглядывались ли Вы когда-либо в заволоченный чернильным маревом небосвод с мелкой россыпью мириад искристых звезд, слыша на границе сознания хрустальную мелодию с другого конца Вселенной? Мерещились ли Вам обволакивающие пространство тягучие эфирные сети, неведанными стезями уходящие далеко за горизонт? Нарушала ли Ваше душевное равновесие мысль, что все переплетено, оглушая сродни раскатистому грому? Если Ваш разум устал барахтаться в мелководье иллюзорных догадок, то знайте — двери нашего дома всегда открыты для заблудших путников. Ежели Вашим разумом владеет идея, даже абсолютно шальная, безрассудная, а душу терзает ретивое желание воплотить ее в жизнь, то постойте, нет-нет, не смейте даже думать о том, чтобы с ней проститься! Право, не бойтесь поведать о той волнующей плеяде задумок, что бесчисленными алмазными зернами искрятся в голове, — мы всегда будем рады пылкости Вашего воображения, ибо оно, ничуть не преувеличивая, один из самых изумительных даров нашей жизни.

упрощенный прием »»

planescape

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » planescape » И пустые скитания становятся квестом » Ihre Nachricht wurde versendet


Ihre Nachricht wurde versendet

Сообщений 31 страница 43 из 43

1

// pacific rim //
Ihre Nachricht wurde versendet


https://i.imgur.com/hIATNVF.png


newton geiszler x hermann gottlieb
[конец февраля 2025-ого . всегда солнечная Филадельфия]

Для них наука не остановилась даже во время войны.
Нет, даже не так - их наука стала возможна только лишь благодаря войне. И теперь пришло время столкнуться один на один со всеми последствиями.

Отредактировано Newton Geiszler (07.06.18 23:34)

+1

31

Не драматизируй, Германн, это всего лишь один маленький засос, его даже никто не заметит. И вообще, мне в пятнадцать было не до этого, я готовился к поступлению в колледж – дай мне наверстать упущенное, чувак!
Ньютон тихо смеется, касаясь кончиком носа шеи Готтлиба, а затем мягко и почти невесомо целует только что оставленную им же самим отметину.

На самом деле, ему хочется, чтобы этот засос заметили – и не только потому, что он от души постарался над ним. Ему хочется, чтобы взгляды всех этих напыщенных ученых каждый раз невольно спотыкались об эту красноречивую и совершенно однозначную деталь, не оставляющую никаких сомнений насчет ее природы.
Ньютон знает – едва ли кто-то из них вербально выразит свой интерес, это же все-таки серьезное научное сообщество, да-да, Германн, но одного взгляда будет более, чем достаточно, чтобы внутри Гайзлера затеплилась иррациональная, почти ребяческая гордость.
Или же правильнее будет назвать это чувством собственничества?

Готтлиб прав – они абсолютные противоположности, более не похожих людей еще нужно поискать. Но, с другой стороны, зеркально идентичные кусочки паззла никогда не смогут соединиться друг с другом, как ты их ни крути и не складывай вместе. И как это ни парадоксально, но эта самая непохожесть – именно то, что и объединяет их. Объединяет и дополняет, спаивая их вместе еще сильнее – хотя, казалось бы, сильнее уже просто некуда.
Но то ли еще будет, правда, Германн?

Когда они уже лежат в постели, Ньютон чувствует, что готов на ближайшие часов десять послать ко всем чертям абсолютно все на свете, за исключением Готтлиба – и тот, к неподдельному удивлению Гайзлера, думает абсолютно так же. Они не распаковывают чемоданы, даже не собирают разбросанные по всему номеру вещи – и Германн совершенно не настаивает на том, чтобы хотя бы примерно накидать ответы на предполагаемые вопросы.
К черту все. После такого нереально долгого перелета мозг все равно больше походит на желе, а мягкость постели совершенно не способствует правильному настрою на серьезный лад.
Будем импровизировать завтра, да? Порвем там их всех, – зевнув, с улыбкой думает Ньютон, снова и снова скользя взглядом по отметине на шее Готтлиба, которая – он знает – завтра станет только ярче. И он не может удержаться, протягивая руку и касаясь засоса кончиками пальцев.

Мозг уже работает вполсилы, но мысли Гайзлера вдруг возвращаются к тому образу с конструктором Lego, который он сам же себе и нарисовал в своей голове. Пальцы Ньютона так и замирают где-то в районе германновых ключиц, а сам он с несколько секунд всматривается невидящим взглядом куда-то перед собой.

Потому что во всех этих жутких и тошнотворно реальных кошмарах он именно это и делает – методично разбирает по кусочкам вселенную, раскидывая детали во все стороны. Условно «он» – потому что на самом деле во всех этих ужасных снах Ньютон всего лишь голос в своей же собственной голове, находящийся в полнейшем рассинхроне со своим телом и разумом, управляемый и ведомый существами по ту сторону закрытого разлома.
В этих кошмарах рядом нет Германна, рядом нет никого, кто бы смог подобрать все эти рассыпанные детали, собрать по кусочкам самого Ньютона – и именно поэтому в этих кошмарах все так кошмарно. Максимально неправильно, неправильно в наивысшей степени из всех возможных. Только чертовы Предвестники и он сам в клетке из своего собственного покореженного сознания.

На мгновение Ньютону становится страшно от того, что все эти сны обступят его со всех сторон, как только он закроет глаза – и он даже в какой-то момент решает не спать всю ночь, вслушиваясь в дыхание Германна под боком и охраняя их общий сон.
Но ощущение пальцев Готтлиба в волосах и этот короткий, но такой многозначительный поцелуй в лоб как будто бы расставляют все по местам, успокаивая и приводя в чувства.

В конце концов, как бы их ни пытались запугать Предвестники, как бы они ни старались безуспешно прорвать оборону – эти кошмары все равно так и останутся просто кошмарами, не имеющими ничего общего с реальностью. Их целых двое – и они намного сильнее всей этой кучки существ из Антивселенной.

Люблю тебя, чувак, – тихо, на самой грани слышимости выдыхает Ньютон куда-то в шею Германну, зная, что тот услышит в любом случае.
И пусть их особенность позволяет им вообще не прибегать к помощи обычной речи, но все же подобное заслуживает того, чтобы быть произнесенным вслух.

Гайзлер не знает, в котором часу организм дает ему понять, что со сном можно заканчивать, но, даже еще не открыв толком глаза, он вдруг вспоминает, что никто из них вчера так и не установил будильник. Они проспали. Они совершенно точно проспали, нет никаких сомнений.
Это ощущение уже давно стало чем-то вроде рефлекса – в случае Ньютона так точно. Предчувствие чего-то неотвратимого и практически фатального, если выражаться в более драматичной манере. Вот и сейчас, резко открыв глаза, Гайзлер поворачивается в сторону тумбочки, чтобы потянуться к крохотным часам и получше рассмотреть время – дополнительно убеждаясь в том, что и в этот раз предчувствия его не подвели.

11:34.
Ньютон судорожно пытается вспомнить расписание конференции, а в следующую секунду понимает, что, в общем-то, даже не видел ее в глаза – приходится рыться в воспоминаниях Германна.
Начало всей этой тусовки точно было назначено на полдень.
Черт!

– Германн, мы проспали! – вскакивая с кровати, выпаливает Гайзлер, выпутываясь из одеяла и подхватывая все с той же тумбочки свои очки, сначала почти напяливая их на нос вверх ногами.
Хотя, может, все не так страшно, и им вовсе не обязательно заявляться на конференцию под самое открытие?
Но для рациональных размышлений уже поздно – Ньютон уже начал паниковать.

+1

32

В итоге он морщится, слегка раздосадованный и пристыженный своей реакцией и комментариями. Готтлиб ничего не может поделать с собой и со въевшимися ему под кожу условностями, правилами приличия и не только, но при этом Ньютон прав. У них у обоих едва ли было детство, у них у обоих в подростковом периоде совсем не было ни времени, ни возможностей вести себя "соответственно возрасту". Herms, ты, по-моему, вообще родился старым. Тебе самому не тошно? Они не гуляли, не пропадали на вечеринках, не пробовали травку по тёмным закоулкам парков (Германн так точно), не целовались с девчонками (или - тем более - мальчишками), не испытывали на прочность максимализм. У них были другие интересы, другие заботы, другое всё.

Наверстать упущенное...
Интересная концепция, вряд ли реальная и достижимая, но такая распространённая в человеческом обществе, что добирается даже до них. Вряд ли кому-то под силу когда-либо действительно это упущенное наверстать. Жизнь слишком структурирована, слишком поделена на сегменты, состояния, периоды, временные отрезки, чтобы в один можно было полноценно компенсировать для себя другой. Вопрос: значит ли это, что надо совсем перестать пытаться?

Да, у них не было времени на подобное в их пятнадцать лет. Да, у них не было возможности. В случае с Германном не было даже вероятности задуматься о таком - чтобы оставить на ком-то свой след. Чтобы кто-то захотел оставить его на нём? Единственные следы, которые на нём оставляли сверстники и не очень, тоже были синяки и царапины, но совсем другого толка и назначения. Они тоже метили его, но не как возлюбленного, не как предмет восхищения, обожания или как что-то привлекательное и дорогое именно им, но как жертву. Они вешали на него мишень.

Возможно, отчасти поэтому изначальная реакция Германна на татуировки Ньютона была отрицательной. Возможно, поэтому его кожа была столь девственно бледна и чиста теперь, когда он мог это контролировать, когда вступившие наконец в действие законы поведения в обществе, те самые ненавистные правила приличия и свойственные взрослению сдерживающие факторы держали его прошлых, настоящих и возможных угнетателей в узде.
Чистой, если не считать всех его шрамов, густо покрывающих левую часть торса, бедро и колено. Но это не был его выбор, в этом на удивление не был виноват никто. Германн никогда не испытывал негатива даже по отношению к тому рейнджеру, что совершил ошибку, запаниковал в дрифте и потерял над Егерем контроль.

Метка Ньютона же - что-то для него совершенно новое, поэтому в конечном итоге он позволяет. Позволяет даже больше и не жалуется слишком уж сильно ни в процессе, ни потом, когда биологу оказывается сложно оторвать от оставленного собой следа и взгляд, и свои же пальцы. Он продолжает скользить по нему самыми кончиками и поглаживать даже когда они уже почти засыпают, даже когда страх возможного будущего в насекомоподобных лапах инопланетных захватчиков сковывает всё его тело, заставляя холод пробежаться и вдоль позвоночника Готтлиба - он видит перед своими глазами все эти картины так же отчётливо, как их представляет себе Ньютон, ощущает его отчаяние, как своё, его боль, его презрение к самому себе, неспособному остановить этих тварей, противостоять им и вернуть себе контроль.

Как такое возможно? Будущее, в котором рядом с ним нет Германна. Разве... разве что.... Но нет, математик решительно мотает головой, пусть и чисто метафорически - сложно сделать это, лёжа в кровати и прижимая к себе этого невозможного человека то ли в попытке слиться с ним в единое целое, то ли в попытке защитить, - и отгоняет все эти мысли, развеивает образы, отказываясь пускать в сознание мельчайшую долю сомнения и дать страху прорасти. Ничего подобного.

- И я тебя, Schatz, - отзывается Германн, шепча в волосы Ньютона и закрывая глаза.

Глубокий сон без сновидений, благословенная отключка, посещающая доктора Готтлиба только в дни полной и абсолютной усталости, граничащей с истощением. Немного удивительно, что им не снилось ничего, но так, пожалуй, даже лучше - оно реально даёт возможность отдохнуть и оказывается крайне приятным разнообразии в череде самых разномастных образов, которыми полнились их сны в последние недели.

Он просыпается почти сразу за Ньютоном, только не так резко - в его случае любые попытки дёрнуться сразу после сна чреваты потянутыми мышцами и непроходящей тупой болью на весь день. Ньютон же буквально подскакивает, едва ли не свалив Готтлиба с кровати, хватает очки и моментально генерирует такое количество стресса и нервозности, что удивительно, как они оба не начинают вибрировать.

- Мы проспали! - едва ли не вопит биолог, а он просто продолжает молча смотреть в потолок пустым взглядом, уложив руку на грудь.

Проспали? Впервые за последние сколько, лет пятнадцать-двадцать? Внутренние часы и чувство ответственности Германна Готтлиба дали сбой и стыдливо отключились под гнётом измотанности, джетлага и невероятного тепла и уюта, источаемых расположившимся под боком Ньютоном. Они проспали, и - более того - Германн вдруг с некоторой (но недостаточной) долей удивления понимает, что ему абсолютно всё равно.  В отличии от доктора Гайзлера, который продолжает сейчас скакать по номеру, то дёргая с пола свои джинсы и вчерашнюю футболку, то пытаясь достать из-за кровати толстовку, то кидаясь к сумке, видимо, решив, что, наверное, стоило бы одеться всё же несколько приличнее? Хотя бы не во вчерашнюю мятую одежду.

Германн наблюдает за ним с лёгкой улыбкой, приподнявшись на локте и почти не ощущая, как драгоценные минуты неумолимо ссыпаются из верхней чаши песочных часов вниз и застывают там условно "потерянным" временем.

11:37

Но можно ли действительно считать его потерянным, если он тратит его на наблюдение за тем единственным, что по-настоящему важно в его жизни? Если тратит их на то, чтобы впитать это утро, эти ощущения, эту ситуацию - они с Ньютоном в номере Филадельфии перед научной конференцией, вдвоём. PPDC не требует отчётов, не разваливается на части, кайдзю не наступают им на пятки, угрожаю разрушить до основания весь их мир. Война кончилась уже почти месяц назад. А Ньютон всё ещё рядом.

Он встаёт в сорок одну минуту - трость так и осталась со вчера в ванной комнате и, возможно, сейчас валяется таки на полу - и, заметно припадая на ослабленную ногу, настигает биолога, чтобы обхватить своими и остановить его трясущиеся руки, тщетно пытающиеся справиться с пуговицами собственной свежей рубашки. Ньютон замирает, тяжело дыша, поднимает на него испуганные глаза, и Германн дополнительно сжимает его ладони, улыбаясь чуть шире и, как он надеется, теплее.

- Марш в ванну, - мягко произносит он, выпутывая из уже почти не дрожащих пальцев катастрофически близкую к измятию ткань и забирая рубашку. - Я разберусь с одеждой. Все пожелания можешь высказать в процессе, пользуясь своими уникальными суперспобностями. Давай.

Отредактировано Hermann Gottlieb (18.07.18 13:00)

+1

33

Стоит только начать паниковать – и остановиться оказывается чем-то совершенно невозможным, почти на грани фантастики. В случае Ньютона Гайзлера этот принцип работает на все сто процентов и даже больше – в обычной жизни он и так пренебрегает полумерами, а когда на горизонте вырисовывается что-то хоть сколько-нибудь стрессовое, то он тут же раскручивает это все до каких-то почти космических масштабов. Уж в этом Гайзлер самый настоящий спец, хоть и по этой дисциплине он не защищал никаких докторских.
Врожденный талант, черт возьми. Вечный заложник своих собственных эмоций, способных разгораться за считанные секунды.

И хоть какая-то его рациональная (судя по всему, доставшаяся от Германна) часть твердит ему о том, что нет совершенно никакой нужды во всей этой суете, более нервозная и куда быстрее поддающаяся панике часть заставляет Ньютона едва ли не носиться по номеру.
Толком не зная, за что взяться, Гайзлер берется за все подряд, раскидывая и так лежащие в полном беспорядке вещи. А потом все же выуживает из сумки рубашку, надевая ее, не с первого раза попадая в рукава, и принимаясь судорожно застегивать – или пытаться застегивать, грозя с каждой секундой вырвать все пуговицы с мясом.

И когда его запястья мягко обхватывают ладони Готтлиба, вынуждая прекратить суетиться, Ньютон едва ли не подскакивает. Вздрагивает так точно, поднимая ошалелый взгляд на Германна, чувствуя, как весь его нервозный напор как будто бы разом натолкнулся на какую-то невидимую преграду.
Все ощущения тут же настраиваются на волну Готтлиба – и потому первые несколько секунд Гайзлер тупо стоит, моргая и пристально уставившись на Германна, словно видя того впервые.
Но спустя считанные мгновения Ньютон словно бы полностью перенастраивается, расслабляясь и опуская напряженные плечи. Все внутри уже не вибрирует от подкатывающего приступа паники – одного-единственного прикосновения оказалось достаточно для того, чтобы прийти в чувства и более или менее угомониться.

Германн спокоен. И это спокойствие ощущается на коже легкими покалывающими мурашками – в том месте, где пальцы Готтлиба касаются ладоней Ньютона. Только сердце продолжает колотиться так же быстро – но уже не от нервов и резкого пробуждения, а от улыбки Германна.
Он не суетится вместе с Гайзлером, не ворчит на него из-за внезапного и, быть может, чрезмерно громкого пробуждения. Германн мягко нивелирует и сводит на нет всю панику и ненужную нервозность.
И в этот момент Ньютон в полной мере понимает, насколько же, должно быть, глупо и по-дурацки он выглядел все эти несколько минут, пока он носился по номеру так, словно от этого зависело благополучие всего мира.
Я такой идиот.

Готтлиб прав. Сейчас уж точно нет никакой нужды, чтобы так нервничать и торопиться. Дурацкая конференция начнется и без них, а дурацкие ученые в любом случае дождутся их, даже если они с Германном опоздают на этот дурацкий Q&A.
Сейчас у них есть все время мира – и сейчас совершенно точно никто не пострадает от их небольшого опоздания. У них есть все время мира – и большую его часть они вправе потратить на друг друга. Разве не так?

Гайзлер рассеянно кивает в ответ на слова Германна, обводя раскиданные по полу вещи каким-то слегка растерянным взглядом – а после обращает внимание на Готтлиба, выдыхая с тихим смешком.

– Да, сейчас, – тихо отвечает он, успевая перехватить пальцы Германна, чтобы продлить еще ненадолго прикосновения, и на несколько секунд прижимается лбом к плечу Готтлиба, прикрывая глаза. А затем, проведя кончиком носа вдоль ключицы, Ньютон подается чуть вперед, чтобы коснуться губами аккурат в том месте, где сейчас красуется засос.
– Только попробуй надеть водолазку или свитер с воротом, ты меня понял? – напоследок глянув на Германна из-под очков, произносит Гайзлер, стараясь звучать угрожающе, но сдержать улыбки он не в состоянии – потому и угроза получается так себе.

А после он, наконец, идет в ванную, у самого ее порога вдруг резко развернувшись на пятках, чтобы направиться к своей сумке и выудить из бокового кармана туалетные принадлежности.

На самом деле, Ньютону даже интересно, какую одежду ему может подобрать Германн, если дать тому полную свободу действий – настолько интересно, что ему самому даже и не хочется особо вмешиваться в процесс выбора.
С несколько секунд Гайзлер пристально изучает собственное отражение в зеркале, а затем задумчиво скребет щеку, решая, что побриться все-таки будет не лишним. Это, по крайней мере, хотя бы частично сделает признаки длительного и изматывающего перелета не такими явными.

Как ты думаешь, стоит ли шокировать научное сообщество татуировками с кайдзю? Иди целомудренно прикроем все каким-нибудь свитером, чтобы кого-нибудь там не хватил удар?
Хотя, на самом деле, Гайзлеру кажется, что уж что-что, а его татуировки явно не будут прям уж чем-то шокирующим, даже учитывая то, кто на них изображен. Все-таки сейчас уже 2025-ый год на дворе, ну серьезно!
Будь его воля, Ньютон бы особо не парился и надел бы какую-нибудь футболку – желательно поярче – и джинсы, наплевав на негласный регламент и дресс-код, который обычно предусмотрен на такого рода конференциях. Однако, хотят они этого или нет, они сегодня действительно будут говорить не только от лица всей Кей-Науки, но и от лица всего ТОК. И пусть по масштабу это все куда проще, чем выступление перед комиссией ООН (Ньютона до сих пор нервно передергивает от этих воспоминаний – да так, что он едва не оставляет царапину на лице, пока ведет бритву), но все же нужно выглядеть хоть сколько-нибудь презентабельно.

А в следующую секунду на Гайзлера накатывают отголоски воспоминаний о всех тех научных конференциях, на которых ему приходилось бывать в прошлом. Постоянным их участником – и не просто участником, а спикером – он стал уже после получения своей первой докторской. Но Ньютон вспоминает о том, как сильно стрессовал из-за того, что у него, несмотря на все знания, все равно не настолько много опыта, как у остальных умудренных годами ученых – и как будто переживает все по новой.
Сейчас же опыта у него – у них с Германном – куда больше, они, черт возьми, спасли мир, который с тех студенческих времен успел поменяться несколько раз, но Ньютон все равно уже заранее начинает чувствовать себя неуютно. Это уже что-то на уровне неосознанных рефлексов. Хоть ему и хочется верить в то, что научное сообщество с тех пор изменилось тоже, но не самые положительные воспоминания все равно вылезают на поверхность.

– Знаешь, после комиссии ООН с участием твоего старика у меня, по-моему, развилась фобия – вдруг на нас посыплются всякие дурацкие каверзные вопросы? – с нервным смешком спрашивает Гайзлер, выходя из ванной и приглаживая кое-как уложенные гелем волосы. – Хотя, конечно, вряд ли… Но облажаться я все равно боюсь – не то, чтобы это было такой уж новостью.

+1

34

Фыркнув в ответ, Готтлиб закатывает глаза:

- У меня нет водолазок, Ньютон, - привычным слегка ворчливым тоном произносит он в спину удаляющемуся в ванну биологу и наконец обращает всё своё внимание на собственный чемодан, когда за тем закрывается дверь.

Собственно, а что ему надеть?
Он открывает было рот, чтобы спросить это вслух, но тут же обрывает себя, качая головой и хромая в сторону сумки. Всегда можно начать с задач попроще, скажем, хотя бы белья и брюк. А потом попросить администраторов подготовить для них такси.

Я думаю, что всё хоть сколько-нибудь компетентное и адекватное научное сообщество уже давным давно в курсе твоих татуировок. Либо из собственного опыта - ты всё же не самый скрытный в мире учёный и твоих фотографий в сети всегда было полно. Либо из вторых и третьих уст: не забывай, Хансен называл нам достаточное количество знакомых имён, чтобы не сомневаться в том, что весь этот сброд имеет о нас совершенно определённое представление.

Германн как-то странно вздыхает, всё ещё держа перед собой на втянутых руках выбранную для себя рубашку в неяркую синюю клетку. Рядом, на уже аккуратно заправленной кровати лежит такой же простой жилет глубокого оттенка морской волны. Возможно (да нет, скорее всего), в свитере он бы смотрелся менее - как там это говорит Ньютон? древним? - но у теперь аккуратно повешенного в шкаф вчерашнего свитера как раз тот самый высокий ворот. Почему он об этом думает?

Или вот о том, как всё могло произойти при немного другом раскладе - Ньютон так удивился, глядя на него, спокойного, сдерживающего его панику и просто улыбающегося. Ну, разумеется: в пре-дрифтовом их состоянии тот факт, что они проспали и теперь обязательно должны были существенно опоздать на конференцию, обязательно имел бы колоссальное значение, и Германн был бы в бешенстве. Он обязательно обвинил бы Ньютона в безответственности, даже с учётом того, что и сам не озаботился установкой будильника, наверное, положившись на свои внутренние, никогда не дающие сбоя часы. Ньютон, вне сомнения, был бы оскорблён, возмущён и, скорее всего считал бы, что конференция может подтереться своей программой - всё равно они в ней не участвуют, так куда спешить? Что нового они могут там услышать? Это их отрасль и так далее, и тому подобное. Слово за слово, страсти бы накалились, децибелы бы росли, к ним обязательно бы пришли соседи, а потом и вызвали охрану отеля. Их бы обязательно вывели вон и либо оштрафовали, либо обязали бы съехать как можно быстрее, потому что у Ньютона и так проблемы с репутацией, а у них тут приличное заведение и лишние проблемы им не нужны.

Он почти видит перед мысленным взором эту сцену, может даже разыграть её по ролям, чётко, до мельчайших деталей и конкретным слов прослушать её их голосами. Поразительное упрямство, ребячество и - чего уж греха таить - идиотизм. Для двух самых гениальных учёных на планете так точно. Именно так они разошлись - по глупости, из всегда свойственного им, но сглаживающегося письменной формой неумения коммуницировать с окружающими и тем более с настолько себе подобными. Именно так они функционировали после воссоединения, то сваливаясь в шаткое затишье, то становясь грубее друг к другу - в зависимости от окружающих условий и напряжения.

Насколько же более простым, более эффективным, куда как менее энергозатратным и в разы более здоровым поступком было всего лишь взять руки Ньютона в свои и улыбнуться. В Филадельфии действительно солнечно и тепло, поэтому Германн решает отказаться на сегодня от майки и, накинув таки рубашку на плечи, присаживается на край кровати рядом со своим жилетом, неторопливо застёгивая пуговицы. Это сейчас оно всё так легко, просто и настолько естественно, что он даже не раздумывал о своих действиях и реакциях. Тогда же... Тогда между ними почему-то всё было сложно. Германн был слишком глубоко ранен теми далёкими словами юного Гайзлера, его колючим взглядом, его холодным тоном и последующей его потерей, и эта рана так и не затянулась, сколько бы ни проходило лет. И тем более не могла она зажить, когда её источник перманентно находился рядом и добавлял новых впечатлений в копилку к старым, периодами буквально сводя с ума.

Его нападки, его агрессия, непримиримость с поступками, характером и наглостью Гайзлера были результатом постоянной душевной боли и попытками защититься от боли дополнительной. Он был готов писать бесконечные жалобы, ругаться до посинения и потери голоса, лишь бы заглушить эту пустоту внутри, эту неудовлетворённость миром, это разочарование - в Ньютоне и себе, - это страстное и безнадёжное желание быть с ним, лишь бы никогда больше не испытывать того унижения, что наполнило его на той первой встрече и до сих пор иногда стояло горечью на языке. И иногда это даже получалось, получалось чувствовать себя не настолько беззащитным перед колкими и язвительными фразочками Ньютона, не настолько открытым ему, чтобы быть осмеянным снова и снова, не настолько...

Глаза щиплет уже слишком сильно, и Готтлиб закрывает их руками, с силой надавливая нижней частью ладони, чтобы выдавить и тут же стереть невольно проступившие слёзы. Он действительно так боялся показать свою слабостью Ньютону, что раздражение, насмешки и нетерпимость въелись в него похлеще плесени, покрывающей дальние углы общих душевых Шаттердома. Какая же нелепость, какая же жалость, какая же глупость, глупость это всё!

- Не вдруг, - тихо и немного глухо отзывается математик, разглаживая на коленях жилет. Потом он откладывает его в сторону, встаёт и неторопливо хромает в сторону ванной комнаты, чуть придерживаясь за стену рукой. Он ещё не совсем отошёл от внезапного приступа ностальгии, но сейчас его очередь умываться. - Эти вопросы обязательно будут задавать. Максимально каверзные и дурацкие, - остановившись в дверях, он оборачивается на мгновение. - Да, Ларс определённо производит на людей подобный эффект. Хотя, я предпочитаю считать, что у меня развивается толерантность.

Отредактировано Hermann Gottlieb (19.07.18 14:33)

+1

35

– Ну да, учитывая то, что там будут наши старые знакомые, с которыми я не очень круто распрощался в свое время… Чую, будет та еще встречка, – морщится Ньютон, а затем на мгновение склоняет голову чуть вбок, рассматривая рубашку, которую выбрал Германн, и добавляя вполголоса. – Кстати, очень даже симпатично. Я серьезно!

Так что я не ручаюсь, что смогу сдержаться и не врезать кому-нибудь по роже, если у нас спросят какую-нибудь хрень из разряда «А кто из вас сверху?».
Хотя, Гайзлер все же надеется на то, что их бывшие коллеги не опустятся до того, чтобы задавать вопросы в стиле интервьюеров их желтушных газетенок. Это же все-таки научная конференция, а не черти что, ну правда же!
Но, наверное, надеется Ньютон зря – так что потенциально все равно готовится к наихудшему из вариантов…

А следом Гайзлер чувствует.
Оно проносится в их с Германном общем дрифт-потоке как волна чего-то тяжелого и тревожного. Воспоминания о прошедших днях, в которые Готтлиб окунулся с головой, пока Ньютон приводил себя в относительный порядок в ванной.
Он смотрит на Германна хмуро и одновременно тревожно – и эти воспоминания и его самого заставляют думать совершенно не о том.

В одной из тех ужасных версий, что часто являются ему (им) во снах, они именно поэтому в конце концов и расходятся – потому что оба понимают, что каждый из них постепенно начинает терять самого себя в этом потоке общего пост-дрифта, что перманентно гудит в их голове.
В какой-то момент становится трудно определить, где заканчиваются собственные желания и начинаются желания другого; становится сложно разграничить ощущения и мысли. Характер и личность, которые каждый из них выстраивал все эти годы, все хобби, привычки, особенности – все оказывается в одной куче. И в какой-то момент это становится чем-то абсолютно невыносимым.

Они начинают ругаться – ругаться куда сильнее, чем даже во времена войны, когда все грозило рассыпаться, как карточный домик.
Они не прокладывают в своем общем дрифт-пространстве метафорическую линию, подобно той, что делила их лабораторию напополам – они просто отдаляются друг от друга. Отдаляются в прямом смысле, предварительно разругавшись в пух и прах из-за какой-то натуральнейшей ерунды.

В этих ужасных, гипертрофированных и искаженных версиях, что рисуются в их подсознании с наступлением сумерек и генерируются во снах, они с Германном оказываются не способны сосуществовать друг с другом в условиях относительно мирного времени, когда угроза в виде кайдзю не прячется где-то там за углом, чтобы выждать подходящий момент и напасть.
В этих искривленных вариантах развития событий они могут сосуществовать только на тонкой грани между вечной войной и шатким перемирием и только тогда, когда мир трещит по швам и вот-вот грозит развалиться. Потому что это всегда было для них стимулом, чтобы держаться вместе – ради одной цели, того единственного, что было у них общее.
А без этой детали все перестает работать – и даже пережитый совместный дрифт во имя спасения всего человечества не сильно помогает их объединению. Он только делает все куда более сложным, еще более тяжелым…

Нет-нет-нет, к черту все это!!
Хреновы Предвестники могут сколько угодно мутить воду, но у них с Германном все еще есть собственная голова на плечах.

Потому что сейчас, в их настоящей и единственно верной реальности все обстоит совершенно по-другому. Так, как надо, как должно быть.
И Ньютон нисколько не боится растерять себя, потому что он знает – частичка его теперь всегда будет жить внутри Германна, и наоборот. Они не стали другими, побывав друг у друга в голове и пережив апокалипсис – они открылись друг другу с новых сторон и продолжают открываться и по сей день. И пусть со временем каждый из них невольно перенимает какие-то мелкие детали друг друга, но это не ощущается чем-то чужеродным и противоестественным. На самом деле, это просто охренеть как круто!

Сейчас, уже не окруженные со всех сторон постоянным ощущением угрозы, они могут быть по-настоящему самими собой. Порой, во всей этой круговерти из дней – один напряженнее другого, в бесконечной гонке за выживание – Гайзлеру казалось, что он состоит на семьдесят процентов из нейролептиков, которые в какой-то момент ему пришлось пить куда чаще, просто чтобы не свихнуться окончательно и продолжать работу. Это было как раз в то время, когда уже вовсю заговорили о сокращении финансирования, и вся их команда ученых начала сваливать кто куда. Стремный период был, что уж тут сказать.
И он не хочет, чтобы это все повторилось снова. Ньютона полностью устраивает то, что окружает их сейчас – и невероятно нравится, что у него есть возможность наблюдать улыбку Германна куда чаще, чем раньше. Потому что это самое потрясное, что он когда-либо видел – намного потряснее самых огроменных кайдзю, которые просто нервно курят в сторонке, неспособные дотянуться до уровня доктора Германна Готтлиба и очаровательности его улыбки.

Хэй, – тихо произносит Ньютон, подходя ближе к Германну и заставляя его чуть притормозить, коснувшись локтя. С несколько мгновений он серьезно и чуть хмуро смотрит на Готтлиба, а потом все-таки решается продолжить: – Чувак, прекращай это… Это. Рыться в воспоминаниях и все такое прочее, ну ты понял… Мы оба были идиотами и наделали делов. Ну, очевидно, я все же больше – потому что это я, – невесело хмыкнув, продолжает Гайзлер, скользя пальцами вдоль предплечья Германна, чтобы взять его ладонь в свою. – Но важно ведь, что происходит сейчас. Так или иначе, но эффект кайдзю все же сработал в нашу пользу, разве не так?

И в этот раз Ньютон улыбается Готтлибу более уверенно, сжимая его пальцы в своих.
Конечно, прошлое невозможно вот так просто взять и задвинуть на антресоли своей памяти. Они оба не знают, сколько еще должно пройти времени, чтобы все это перестало болеть хотя бы чуточку меньше. Быть может, нужно больше позитивного подкрепления, чтобы прошлый не слишком приятный опыт постепенно нивелировался? В любом случае, время покажет. А пока…

На мгновение, Гайзлер чуть вздергивает брови и, отпустив ладонь Германна, подается чуть ближе, чтобы аккуратно расстегнуть пару верхних пуговиц на его педантично застегнутой на все дырки рубашке.
– Вот так еще круче, – кивнув, произносит Ньютон, теперь полностью удовлетворенный аутфитом Германна, а затем подмигивает тому с улыбкой. – Серьезно тебе говорю, оставь так. Я не шучу, это очень сексуально смотрится!

+1

36

- Мы оба распрощались с ними не слишком, хм, круто, - задумчиво соглашается Готтлиб, коротенько пробегая в памяти по тем самым именам и моментам, когда эти имена перестали быть частью кей-науки. - Но я всё же надеюсь на то, что все мы люди взрослые и до того, что ты описываешь, действительно никто не опустится.

На самом деле не всё и не всегда было так плохо. Когда-то кей-наука была полна жизни, энтузиазма, стремления. Как и любая молодая отрасль, она привлекала пытливые умы со всех сторонних дисциплин, каждый из которых жаждал привнести что-то своё, внести вклад не только в исследование, но и в спасение мира. Пропагандистская машина PPDC, как бы предвзято ни относился к ней Ньютон, какой бы надоедливой она порой ни казалась Германну, всё же тоже весьма эффективно работала им на благо.

И люди были хорошие, и коллектив был крепкий. В самом начале, когда они были полны энергии, надежд и решимости. Со временем, увы, боевой дух упал. Это был естественный процесс, с которым, разумеется, было возможно бороться. Им, учёным, которые хоть и были частью единого организма ТОК, но всё же выделялись среди других групп своим положением, завязанном в основном на интеллектуальных способностях, тоже требовался свой лидер сродни Стакеру Пентекосту. Маршал делал всё, что было в его силах, но он не был учёным и его собственная групповая принадлежность всё же во многом определяла основной вектор его поведения. Когда-то их лидером мог стать Шонфилд, но он оступился где-то по дороге от изначальной идеи о программе до её претворения в жизнь, не справившись со внутренними конфликтами и личными мотивами. Им мог бы попытаться стать Ларс Готтлиб, второй человек, стоящий у самых истоков, но его лидерские и управленческие качества не шли ни в какое сравнение с тем, что нёс Стакер. Ларс сделан из совершенно другого теста, и может внушать всё, что угодно, но не здоровый боевой дух и высокую мораль. Кейтлин Лайткэп, возможно, была им какое-то время. Но после... после у них никого не стало, и, как любая боевая единицы (а они, сколько ни спорь, были боевой единицей), оставшийся без лидера, они сдали и начали рассыпаться.

По-хорошему, здесь бы в игру вступить кому-то из них. Германну по совершенно очевидным причинам, включающим в себя, к сожалению, и его фамилию. Или Ньютону как человеку, фактически основавшему кей-биологию. Каждый из них мог бы попробовать быть лидером, хотя бы в своём сегменте, но... Слишком много было этих самых "но", и, к счастью, не все они имели однозначно совпадающий с провалом Шонфилда характер. Не все они лежали в плоскости их невозможности построить между собой здоровые отношения, способные вместить в себя кого-то ещё помимо их двоих. Да, они были настолько зациклены друг на друге, настолько упёрты в своё противостояние, что определённо упустили момент, но дело было не только в этом. Помимо всего прочего, они ещё и сами по себе не были достаточно сильны, совершенно точно не по отдельности.

И всё же положительные моменты были. Светлые времена были. И о них Германн сохранил тёплые воспоминания и несколько фотоальбомов полароидных, уже заметно выцветших фотографий, которые делали в основном, разумеется, остальные, и которые потом Ньютон собрал для него (и отчасти для себя) в сборник в качестве извинения за особо вопиющий инцидент и как небольшой жест, призванный продемонстрировать...

- Я не специально, - в голосе математика уже нет прежней тяжести, он уже не кажется таким бесцветным, словно застрявшим в мире, где все краски представляют собой только лишь незначительно различающиеся между собой оттенки электрического голубого. Он даже слегка улыбается в ответ и чуть поворачивает руку, чтобы на пару мгновений переплести их пальцы, прежде чем Ньютон решит освободить свои и подправить таки внешний облик Германна. - Это не.. - начинает было он, но тут же обрывает самого себя, зажмуривается и зажимает двумя пальцами переносицу. - Я учёный, а не порно-звезда, Ньютон. Это не должно быть.. о, боже, сексуально, это - чем бы оно ни было - должно быть презентабельно.

Но всё же, когда Германн удаляется таки в ванную комнату, чтобы закончить свой утренний туалет, он не застёгивает пуговицы обратно.

Такси послушно ждёт их у входа, и первым пунктом на их пути на конференцию (начавшемся полноценно лишь в 12:13) становится кофейня. Потому что если завтраком они оба ещё могут пренебречь, то хотя бы кофе употребить стоит, чтобы не чувствовать себя совсем уж несчастными. Всё время их сборов математику не давал покоя один вопрос - почему, если уж сами они проспали - их не разбудили в самую рань с проверкой сержант Ковальски и его бравые офицеры? Оказалось, что те умудрялись всё держать под контролем и не сводить с двух учёных глаз, стараясь не привлекать к себе совершенно никакого внимания и никоим образом не давать повод зародиться подозрениям. Они не стучали им в двери, не звонили им в номер, они следили издалека и даже каким-то образом сумели подготовиться и раздобыть собственное такси.

По хорошему, конечно, им стоило осмотреть будущее место выступления заранее и изучить его досконально не только на интерактивны планах, но и собственными глазами, проверить всё. Но приходилось работать с тем, что было доступно. К тому же фактическое изучение на местности могло (и поставило бы) под вопрос всю тайну их присутствия. К чему именно та была всем нужна, Готтлиб не знал и не пытался выпрашивать. Наверное, таково было указание Хансена.

Два латте, глазированный пончик с желе для Ньютона и сырный для Германна, семь светофоров и четыре поворота в девяносто градусов спустя они достигают финального пункта назначения. Рука Германна со стаканчиком, на которым размашисто, обвивая картон чуть ли не кругом, написано Spengler, замирает на полпути к губам.

Даже если бы вдруг они напрочь забыли, где именно проходит, наверное, одно из самых значительных (и при этом по их мнению недооценённых) научных событий последних лет, они вполне могли бы сориентироваться по толпам, всё ещё медленно стягивающимся в пенсильванский Конференц-Центр. Часть Готтлиба надеется, что параллельно их конференции в Центре просто проходит что-то местное или собирается очередной конвент или что-то в таком духе, но все его надежды рассыпаются в пух и прах, когда он различает футболки на детях в толпе - и не только на детях. Разномастные кайдзю ярко выделяются вреди толп, выбравших своей символикой Егерей, тут и там мелькает логотип PPDC, сменяясь иногда шилдиком кей-науки или закорючками джей-теха, реплики оригинальных форм рейнджеров разных лет. Воздушные шарики с символами Егерей, сладкая фата всех невозможно кислотных расцветок с очевидным преобладанием кайдзю блю, флажки, развешенные по всем сторонам улицы. Во всём этом буйстве солнца и красок отчётливо выделяются люди в футболках с более радикальными, хоть и устаревшими немного лозунгами - Долой Стену Жизни, Make Walls Not War, Вымирание - Не Вариант, Я записался в Академию Егерей и всё, что я получил, это проблемы с психикой и им подобные. Ещё больше выделялась группа людей в багряно красных туниках с широкими золотыми лентами по краям. Они могли бы напоминать буддистов и смотреться здесь примерно так же дико, как и те, решившие покинуть убежища своих высокогорных храмов, если бы не смутное ощущение угрозы, исходящее от них. Культисты. Последователи Зверя тоже послали сюда своих агентов, но, судя по тому, как агрессивно и явно эти приковывали к себе взгляд, именно эта партия вполне могла бы быть отвлекающим манёвром.

Признаться, Германн ничего подобного не ожидал.
Ни по спокойному перелёту, ни по пустому - если не считать толп туристов и обычных путешествующих - аэропорту, ни по отелю и маленькой интеракции в кофейне. Значит, Филадельфия всё-таки знала, всё-таки чувствовала и ждала этой конференции, этого события, возвращаясь практически - судя по размаху, красочности и количеству хотя бы чисто внешне беззаботных людей - к тем временам, когда программа Егерь была на самой вершине своего успеха. Более того - замершая рука медленно опускается на колено, удва не выронив и не разлив остатки уже порядком остывшего кофе - Филадельфия ждала их.

Дальше по дороге, заполнив собой практически весь Атриум на Броад Стрит, фактически напрочь перегородив путь к нужной им аудитории 126 А (Этаж 100, вместимость 448 слушателей), столпилась самая многочисленная группа людей. Кто-то держит таблички, кто-то в совершенно однозначного вида очках, кто-то сверкает вариациями подозрительно знакомых татуировок, а кто-то просто и незатейливо озирается по сторонам в футболках с фотографиями или даже - зачем всё усложнять - надписью. Geiszler - Gottlieb.

Отредактировано Hermann Gottlieb (23.07.18 13:47)

+1

37

С пару мгновений Ньютон смотрит на Германна, вытаращив глаза, а затем практически прыскает со смеху от того, как все это звучит странно и непривычно устами Готтлиба.
– Чувак, заметь, я ни слова не сказал про порно-звезду – это ты все начал! О чем вы только думаете, доктор Готтлиб, а? – сквозь хохот выдавливает Гайзлер, а затем, отсмеявшись, добавляет: – А вообще, чтоб ты знал – сексуальными могут быть не только порно-звезды. Я тебе больше скажу – не все порно-звезды сексуальны! Вот такая вот неоднозначная научная концепция – при желании можно даже докторскую защитить на эту тему!

Последнюю фразу он уже почти выкрикивает в спину Германна перед тем, как тот скрывается за дверью ванной.
А еще – сексуальность совершенно не зависит от количества надетой на человека одежды, – произносит Ньютон в их общее дрифт-пространство, фыркая себе под нос, и обводит взглядом номер, тут же натыкаясь на жилет Готтлиба, аккуратно расправленный на кровати.

Гайзлер знает, какой тот будет на ощупь еще до того, как на самом деле прикасается к нему – как будто бы на кончиках его пальцев все еще осталось фантомное ощущение того, как пару минут назад сам Германн прикасался к жилетке. Кажется, он даже может повторить все движения от и до. Это все еще ощущается до невероятия странно – Гайзлер не вполне уверен, что это в принципе когда-нибудь станет привычным и естественным. Хотя, может быть, через каких-нибудь лет пять это все будет восприниматься как само собой разумеющееся, кто знает…

Ого, с ума сойти, он уже строит такие далеко идущие планы.
Но, с другой стороны, почему бы и нет, правда же? Тем более, что сейчас уже можно не переживать по поводу того, что каждый очередной день может стать последним не только лично для тебя, но и для человечества в целом. Теперь – подумать только! – можно даже пытаться планировать близлежащее будущее…

Ньютон присаживается на кровать, проводя ладонью по ожидаемо мягкой ткани жилетки, невольно вспоминая о том, с каким постоянством он из раза в раз, снова и снова находил повод, чтобы высмеять внешний вид Готтлиба, лишний раз указать на то, что эти шмотки вышли из моды несколько десятилетий назад – хоть и, на самом деле, он не считал одежду Германна настолько древней. В конце концов, но в этом была своеобразная фишка Готтлиба, его отличительная особенность, с которой в конечном итоге нужно было просто смириться – принять Германна таким, какой он есть. Каждый из них, так или иначе, выстраивал вокруг себя некий панцирь: Готтлиб – из жилеток и застегнутых на все пуговицы рубашек, а Ньютон – из татуировок и подчеркнуто вычурного внешнего вида.
Но на протяжение многих лет все это находилось на первых строчках в их личном чарте постоянных поводов для скандалов – наряду с расхождениями по части научных взглядов и подходов и многим другим, различающимся по степени идиотичности.
А сейчас у них нет совершенно никакой нужды, чтобы скандалить (по крайней мере, хотя бы не так часто) – потому что теперь их коммуницирование строится по несколько иному принципу…

– Ладно. Одеться, – бормочет Ньютон себе под нос, вставая с кровати и подхватывая висящую на спинке кресла рубашку. Они все же идут в приличное место, на серьезную научную конференцию – надо хотя бы немного соответствовать.

Да, сексуальность совершенно не зависит от количества надетой одежды – и порой две расстегнутые пуговицы могут снести крышу похлеще, чем обнаженный торс.

Пончик сладкий настолько, что почти сводит зубы – но что-то такое Ньютону и нужно, чтобы хотя бы ненадолго переключиться из состояния постепенно нарастающей нервозности, пока они едут в такси до места проведения конференции. Взгляд рассеянно скользит по мелькающим за стеклом зданиям – и Гайзлер в очередной раз убеждается в том, что Филадельфия  все же не особо пострадала за все годы войны. Как, в принципе, и большая часть земного шара – но отчего-то Ньютону пока трудно смириться с этим фактом. Хоть он и рад тому, что уютная Фили, которая отпечаталась у него в памяти, практически не изменилась с тех времен, как он был здесь в последний раз.

– Знаешь… – отхлебнув кофе, начинает было Ньютон, поворачиваясь к Германну, но тут же осекается, замечая вдруг, как тот напряженно и почти шокировано высматривает что-то на противоположной стороне улицы. Гайзлер чуть хмурится и подвигается ближе к Готтлибу, чтобы самому взглянуть на то, что так привлекло внимание Германна…

Вау, – только и может произнести Ньютон в первые несколько секунд – а потом у него просто напрочь пропадает дар речи, пока он всматривается в стремительно прибывающую толпу людей на улице и во все увеличивающуюся концентрацию декораций, по мере того, как они приближаются к зданию университета. – Нет, Германн, боюсь, это не конвент и даже не карнавал…

Ньютон едва ли не давится пончиком, с ощутимым трудом пропихивая последний кусочек – потому что совершенно не такую научную конференцию представлял он в своей голове все это время. То, что он видит сейчас, действительно больше напоминает какой-нибудь Комик Кон в миниатюре, но никак не серьезное научное мероприятие.
Это все кажется сейчас таким странным, что Гайзлеру кажется, что у него вот-вот взорвется мозг.

– Ну и толпа, как будто на День Независимости, – ворчливо бормочет водитель такси, пока они тащатся черепашьим темпом в общем потоке машин.
– Да уж, – тихо произносит Ньютон, поднимая глаза на Германна и встречаясь с ним взглядом.

Это все охренеть как странно.

На протяжении довольно продолжительного времени они, по сути, были прикованы к одному месту – существовали практически как настоящие затворники в стенах своей лаборатории. Они не особо светились все то время, пока шла война – по правде говоря, они вообще не светились, потому что в какой-то момент стало совершенно не до этого. Каждая секунда была на счету, а все их силы оказались брошены на то, чтобы по максимуму накапливать информацию о разломе и кайдзю – особенно после того, как в научном отделе остались только они вдвоем.
И теперь, когда они смотрят по сторонам и видят десятки людей, на одежде которых то тут, то там красуется символика PPDC и Кей-Науки; видят все эти плакаты, флаги и сувениры…

Это все охренеть как странно, – повторяет Ньютон вслух, потому что это все до сих пор не укладывается в голове.

Чувак, мы что, сами того не подозревая, стали частью поп-культуры?
Вот уж действительно, кто бы мог подумать – теперь они с Германном были где-то на одном уровне вместе с фигурками кайдзю и миниатюрными моделями Егерей.
Эта концепция, в самом деле, кажется какой-то невероятной. Одно дело – детишки, выпрашивающие автограф, но это – уже какой-то совершенно иной уровень.

– Черт, если бы я знал, что тут такая движуха, то надел бы что-нибудь повеселее, – разглядывая раздосадовано бормочет Гайзлер, упершись подбородком в плечо Германна.
– Парни, а вы тоже, что ли, как их там… косплееры? – вдруг неожиданно звучит голос таксиста.

Ньютону кажется, что если бы он сейчас все еще жевал пончик, то точно бы подавился им – только уже с неминуемым летальным исходом. Он не знает, что ему делать – расхохотаться? возмутиться и начать скандалить? Потому что это настолько абсурдно, что Гайзлер просто не знает, как реагировать.
Однако подавить смешок удается с колоссальным трудом – хотя, наверное, это по большей части нервное. Поджав губы, Ньютон бросает взгляд в сторону Готтлиб и осторожно кладет ладонь на его бедро в предупреждающем жесте – чтобы тот не принялся препираться с таксистом.

Германн, я сейчас в буквальном смысле помру со смеху.

– Да нет, не совсем, – наконец, Ньютон находит в себе силы ответить так, чтобы его голос звучал более или менее нейтрально. – Мы типа ученые, знаете. Изучаем всякие… штуки.

Ему кажется, что еще немного, и Германн его точно придушит прямо тут, при свидетеле в лице таксиста – ну а что, он сам виноват, что не узнал нас с самого начала, тут кругом плакаты с нашими фото!
Гайзлер и сам не знает, что это вдруг на него нашло – видимо, всему виной одновременная неожиданность и абсурдность ситуации, к чему они оба оказались не готовы.

– Германн, – подавшись чуть ближе к Готтлибу и понизив голос, произносит Ньютон, всматриваясь в толпу людей, что сконцентрировалась возле корпуса, – почему у меня такое чувство, что если мы сейчас выйдем из машины, то нас моментально растащат на сувениры – еще до того, как мы успеем добраться до главного входа?

+1

38

- Мы оригиналы, - почти зло шипит сквозь зубы Готтлиб, не в силах сдержать собственную реакцию совсем, несмотря на сжимающие его бедро пальцыНьютона.

Нейросвязь услужливо подсказывает ему и значение слова, и все ассоциирующиеся с ним действия и события. Подумать только! Они - косплееры! Как вообще такое можно подумать, они что, действительно выглядят сейчас точно так же, как и весь этот, собравшийся на улицах сброд? А Ньютон ещё хотел "надеть что-нибудь повеселее", чтобы окончательно сойти за посмешище...

Впрочем, стоп. Он неожиданно ловит себя и на мгновение закрывает глаза - это ведь оно самое. Та самая реакция, то самое возмущение, раздражение и та же самая нетерпимость, что зародились в нём в ту их судьбоносную первую встречу, те самые ощущения и противоестественная, такая похожая на отцовскую злость, что стоила ему в своё время так много. Поэтому шумно выдохнув через нос, он мысленно отодвигает её в сторону и пытается взглянуть на всё иначе - глазами Ньютона и через эту призму своими собственными, но без предвзятости или инстинктивного желания встать в агрессивно защитную позу.

Очередной плакат в подозрительно радужных тонах заставляет руку Германна против воли коснуться отметины у себя на шее, которую теперь совершенно не прикрывает всё ещё расстёгнутый на две пуговицы воротник. Он думал об этом, глядя на своё отражение в ванной и практически слыша голос отца, отражающийся от плитки и возвращающийся к нему снова и снова. Ты спишь с доктором Гайзлером? Теперь - да. Но смог бы он с той же уверенностью и тем же вызовом действительно сказать это, когда оно стало правдой, а не чем-то вожделенным, но далёким?

Но вот только сейчас до него доходит - не просто оставленный Ньютоном засос, но и его яркое, невозможно очевидное в циркулирующем между ними дрифт-потоке желание оставить тот заметным, открытым, явным, - что это? Он хочет сделать таким образом заявление? Он хочет, чтобы они, в том самом смысле они стали чем-то официальным, достоянием общественности? В таком случае совершенно точно напрочь отпадёт необходимость что-то говорить их отцам и прочим родственникам - всё растащит эта многочисленная и многогранная толпа.

- Ньютон, почему они пишут наши имена через дефис? - слышит он свой собственный, не слишком уверенный голос.

И тут же на ум приходит и та самая несостоявшаяся методика Гайзлера-Готтлиба, и их несуществующий синдром, и много чего ещё, что в научном мире частенько пишется через дефис, ничего дополнительного, кроме совместной работы не предполагающий. Но в голове уже звучит начало Скажи спасибо, что не через сл... тут же почти разбивающееся именно об это. Косая черта с наклоном вправо. Германн медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на вытаращившего на него глаза биолога, в которых к своему вящему ужасу он может прочитать весь ненужный ему тайный смысл этого простого знака.

- Я имею в виду, они не очень сильно ошибаются в своём мнении, но - прочистив горло, уже более привычным тоном, хоть ещё пока и отдающим некоторым то ли испугом, то ли удивлением, продолжает Готтлиб, - откуда им знать?!

- Теперь я вспомнил, - вдруг оповещает их таксист, паркуя машину возле тротуара, чтобы не бодаться с перекрывающими въезд на основную парковку Центра ограждениями. - Об этом было в недавнем большущем докладе ООН. Не прямо о том, - он тут же мотает головой и поправляется, видя в зеркало искажённое шоком лицо одного из своих пассажиров, - что вы чпокаетесь - без обид, господа учёные, особенности лексикона - скорее он был, как бишь там.. о "беспрецедентном вкладе науки в нашу общую победу", что "во многом только благодаря сведениям, полученным докторами, работающими бок о бок в единой связке на протяжении более десяти лет".. И так далее. Никто ничего не сказал напрямую, но сделать какой-то иной вывод о тонкости этих самых "единых связок", было сложно.

- Как тогда так вышло, что вы нас не узнали? - спрашивает вслух Германн, чтобы скрыть проступившие ярким румянцем на щеках смущение и стыд, а ещё чтобы проигнорировать ворох других, наверное, всё же куда более важных вопросов, роящийся у него в голове. Доклад ООН? Что за чёрт? Почему он о нём ничего не знает? И какого дьявола там ещё могли наговорить?

- Я таксист, гений, - он наконец оборачивается к ним, упираясь для удобства ладонью в правое пассажирское кресло. - Слушал эту муру по радио пол дня, так что понятия не мел о том, как вы выглядите. Ваша фамилия Готтлиб? Мужик, что читал всю эту заумную пропагандистскую лекцию, ваш отец?

Германн закатывает глаза, не удостоив это ответа. Ну, конечно. Ларс Готтлиб и его длинные руки, его макиавеллевские схемы. После победы PPDC и триумфа программы Егерь над проклятой Стеной Жизни им всем надо было спасать лицо в глазах общественности, восстанавливать кредит доверия и свою компетенцию. В докладе точно было море пропаганды и выдуманных историй, восхвалений PPDC и людей, трудящихся на его благо - вот, откуда такой ажиотаж, вот, откуда столько символики и радости, столько по крайне мере кажущегося признания и столько людей здесь и сейчас. Конференция могла бы пройти незамеченной, если бы Ларс не устроил из этого пиар-акцию себе, ТОК, Егерям и собственному сыну, то ли проводя его очередное испытание, то ли подкладывая свинью. Отличный ход, отец, ничего не скажешь. Их сложнейшая, многоуровневая, напоминающая трёхмерные стартрековские (хотя, Ларс никогда не признал бы этого сравнения, а Германн никогда бы в здравом уме его не предложил) шахматы игра, похоже, вышла на новый уровень.

А ещё Ньютон прав (в который раз).
Германн снова смотрит в окно и перспектива быть "растащенным на сувениры" кажется ему с каждой секундой всё более и более реальной, процент её вероятности растёт буквально на глазах, рождая в нём отчего-то напрочь отсутствовавшую до того нервозность и лёгкую неуверенность. Объектом запугиваний и издевательств он был, объектом насмешек и сомнений был, объектом разочарования - остаётся, а вот объектом чужого обожания? Чтобы по улице на полном серьёзе ходили люди с его лицом или именем на одежде? Чтобы то тут, то там мелькали очки на цепочке, своеобразные подобия его жилеток (возможно, Ньютону придётся взять свои слова про устаревший характер его гардероба назад?) и - что, наверное, самое вызывающее и крайне сомнительное с любой точки зрения - даже трости.

Выйти из автомобиля в этот поток не то чтобы страшно: первое время их явно не заметят в этой толпе, потому что на такси никто особо внимания не обратил до сих пор, несмотря на его наглость в перемещении, но Германн всё равно не торопится расплатиться с говорливым водителем и схватиться за ручку. Вместо этого он оставляет вниз ставший ему совсем неинтересный стаканчик кофе и выпускает из пальцев прислонённую к двери трость, чтобы полноценно повернуться к Ньютону. С несколько секунд он просто смотрит на него, такого неожиданно миниатюрного, потерявшегося где-то между всё нарастающим в их общем пространстве волнением и азартом (он ведь так хотел стать рок-звездой и, похоже, это всё-таки случилось?) и опасением (возможно, желая всё это, он всё же такого масштаба не ожидал и не предполагал?), такого юного, несмотря на свой фактический возраст, и такого уязвимого, несмотря на горящие глаза и бьющий ключом боевой дух, несмотря на напор и умение отстаивать свои идеи, своё мнение и самого себя. Как ему раньше удавалось удержаться?

Германн подаётся вперёд и целует его, обхватывая лицо обеими руками, страстно, глубоко, почти отчаянно. Как будто кто-то или что-то может в любой момент отобрать у него и Ньютона, и возможность видеть его и целовать.

- Ты ведь со мной? - полушёпотом спрашивает он, восстанавливая дыхание, и только получив в ответ широкую озорную улыбку, свойственную только Ньютону Гайзлеру, он поправляет на плече лямку сумки с планшетом и записями, крепко сжимает рукоять трости и открывает дверь.

Отредактировано Hermann Gottlieb (23.07.18 13:44)

+1

39

– Знаешь, Германн… Им совершенно не обязательно знать наверняка о том, что мы вместе в этом самом смысле, чтобы, ну…

Ньютон осекается и вдруг понимает, что не в состоянии произнести это вслух – настолько этот факт выносит мозг. Ну, знаешь, шипперство, фанфики, вот это вот все. Оно стоит примерно на той же полочке, где и косплей, ты легко найдешь, сдерживая порыв глупо захихикать, Гайзлер косится на Германнна и отхлебывает уже давно остывший кофе, одновременно будто бы пытаясь спрятаться в стаканчике.
Интересно, а про них уже пишут фанфики? От внезапности этой мысли Ньютон почти давится попавшей в горло корицей – помнится, в юности он и сам одно время грешил тем, что пописывал фанфики по Стар Треку, благо, что эти творения не видела ни одна живая душа.
Может быть так, что теперь они с Германном теперь сродни тому же Спирку?..

Черт возьми, насколько же странно думать об этом. Все эти годы было легко строить из себя рок-звезду, но в самом деле быть ею – это уже совершенно другое дело.

То, как краснеет и смущается доктор Германн Готтлиб – это просто самое очаровательное зрелище в мире. Настолько очаровательное, что Ньютон сперва пропускает все слова таксиста мимо ушей – но потом все же их смысл доходит и до него. Он и сам чувствует, как начинают гореть щеки (или это все Германн?), а грудь распирает изнутри от едва сдерживаемого хохота (а вот это уже точно он, без сомнений).

Чувак, мы ведь уже это обсуждали – твой старик, может, и обладает властью в определенных кругах, но, к счастью, он не способен управляться людским сознанием, вздернув бровь, Ньютон обращает на Германна серьезный взгляд. Я имею в виду… Да, легко направить мозги людей так, чтобы они начали кого-нибудь поносить и ненавидеть. Но вот заставить любить и восхищаться – почти нереально. А теперь посмотри на всех этих людей с плакатами.
Гайзлер тихо фыркает себе под нос, скользя взглядом по этой разношерстной публике, которая, тем не менее, собралась сегодня в одном месте по одному и тому же поводу.

Люди просто соскучились по ощущению праздника. Пусть и во времена войны с кайдзю жизнь старалась течь своим чередом – а как иначе было выжить среди всего этого? – однако ощущение этого перманентного груза на плечах не давал эти самые плечи расправить, не давал вздохнуть полной грудью.
И сейчас эта научная конференция больше походит на какой-то красочный фестиваль – в декорациях всегда солнечной Филадельфии это все выглядит еще больше впечатляюще. Потому что людям было нужно что-то такое.
Ньютон уверен – сейчас на этом фестивале собрались люди не только их Филадельфии, а как минимум и из близлежащих штатов. Действительно, по масштабам это все напоминает Комик Кон и День независимости в одном флаконе – уровень единения и зрелищности почти такой же.
И совсем скоро им с Германном придется окунуться во все это с головой.

Страх.
Ньютон, может и не испытывает прям страх в полном смысле этого слово – но, определенно, чувствует нечто, близкое к этому. Мандраж – вот более подходящее слово. Мандраж, заставляющий ладони слегка потеть и сердце биться чуть быстрее.
Он чувствует себя так, словно они с Германном все это время пробыли в какой-то одинокой хижине на краю мира, и теперь им нужно влиться обратно в цивилизацию, снова начать коммуницировать с обычными людьми. Снова начать жить – в полном смысле этого слова.
Возможно, все именно так и есть – до этого момента они не распространялись о своей деятельности на широкую публику. И Гайзлер вдруг думает о том, что выступать перед той же комиссией ООН было куда проще…

Но уже в следующую секунду от страха практически не остается следа – потому что Ньютона едва ли не сносит потоком эмоций и чувств, исходящих от Германна. И если бы Гайзлер сейчас не сидел, то точно бы потерял равновесие.
Черт возьми, они кинулись с головой в дрифт, совершенно не задумываясь о последствиях – после такого, после того, как они столкнулись лицом к лицу со стрекочущими тварями из другой вселенной, им все будет по плечу.

До тех пор, пока Германн смотрит на него так.
До тех пор, как он касается лица Ньютона так, будто он – величайшее сокровище во всей вселенной и антивселенной.
До тех пор, пока целует так – выбивая весь воздух их легких и все мысли из головы.

Он почувствовал это – почувствовал на краткую долю секунды, как внутренне напрягся Германн, уже готовый отвергнуть все это разворачивающееся за окном действо; готовый сесть на своего любимого конька и начать распространять во все стороны концентрированное раздражение…
Но ничего из этого не случилось.

И пусть Готтлиб попросил его не радоваться слишком в открытую и слишком сильно тому, как слоем за слоем обваливается этот фасад, что тот выстраивал все эти годы вокруг себя, но Ньютон совершенно ничего не может с собой поделать, как бы он ни старался.
Я тебя обожаю, чувак.

Гайзлер зажмуривается сильно-сильно, чувствуя, как глаза начинает щипать от слез. Потому что всего этого могло не быть, если бы… И тут Ньютон легко может провалиться во все хитросплетения альтернативных вариантов развития событий – но он понимает, насколько это все неважно сейчас.
Сейчас у них с Германном есть настоящее – их общее настоящее, без каких-либо альтернативных вариантов.

Всегда, – улыбнувшись, так же полушепотом отзывается Ньютон, сжимая запястья Германна, а после оставляя поцелуй на костяшках его пальцев.

– Эй, парни, я, конечно, все понимаю – но я только недавно сменил тут обивку, так что давайте где-нибудь в другом месте, окей? – вдруг подает голос со своего места водитель, о существовании которого они уже успели порядком подзабыть. Ньютон прыскает себе под нос и с пару секунд роется в кармане куртки, вытаскивая несколько купюр, и, даже не пересчитывая, вручает те таксисту, подхватывая стаканчики с кофе и выбираясь следом за Германном.

Сейчас кажется, что они ехали в такси целую вечность – но, на самом деле, вся поездка заняла максимум минут двадцать. На них сразу со все сторон наваливаются прохлада улицы (Филадельфия хоть и солнечная, но все-таки на дворе пока что февраль), звуки голосов и фоновый шум оживленного города – и Ньютон, выкинув стаканчики в ближайшую урну, рефлекторно берет ладонь Германна в свою. Еще не хватало потерять друг друга в этой толпе, где все одеты практически одинаково – господи боже, Ньютон и не подозревал, что однажды доживет до чего-то подобного.
Быть может, им удастся максимально безболезненно пробраться к главному входу, который маячит от них в метрах пятидесяти.

– С ума сойти, Германн, никогда не видел такую огромную концентрацию шерстяных жилеток на квадратный метр, – со смешком произносит Ньютон, подавшись чуть ближе к Готтлибу. – Кажется, ты вернул на них моду.

А еще, кстати говоря, Гайзлер совсем не против приобрести потом футболки с их фамилиями – не потому, что он такой самовлюбленный нарцисс, а чисто в качестве сувенира на память…

– Ого, классная куртка! – произносит кто-то прямо над ухом Ньютона, вынуждая того шарахнуться в сторону. Гайзлер успевает выцепить взглядом только чью-то спину – облаченную в почти такую же куртку, как и он сам, только, конечно, далеко не оригинальную, повидавшую виды и почти разорванную на клочки. Ньютону каким-то неведомым чудом удалось найти умельца, который вернул его любимую кожанку в почти первозданный вид и залатал пострадавший рукав.

А теперь, оказывается, что он просто мог купить практически идентичную на каком-нибудь E-Bay.

– Невероятно. Просто охренеть, – не скрывая искреннего изумления, выпаливает Ньютон, обращая возмущенный взгляд в сторону Германна. – Знаешь, я не удивлюсь, если на входе нам придется доказывать всем, что мы – это мы!

Кажется, часть этого раздражения Готтлиба передалась ему, и теперь Гайзлер понятия не имеет, чего ему хочется больше – чтобы их все-таки растащили на сувениры или все же дойти до относительно спокойного места в целости и сохранности, совершенно незамеченными.

Отредактировано Newton Geiszler (24.07.18 10:18)

0

40

- Но я думал.. - начинает было Готтлиб, но тут же замолкает и хмурится, глядя перед собой, - нет, это ты думал, что все эти вещи.. фанфики, боже, и шипперство? касаются только выдуманных персонажей и не относятся к настоящим людям, - снова пауза и на этот раз чуть более долгая, включающая в себя странный взгляд в сторону людей за окном. - Только представь себе, насколько это было бы неловко, если бы мы не.. Не сошлись, если бы всё ещё по-прежнему спорили.

Спирк, значит. Может, до этого эти "фики" и не видела ни одна живая душа, но теперь Германн обладал уникальным знанием об их фактическом существовании вместе с кратким, хоть и очень смутным содержанием, пронёсшимся в голове Ньютона. Спирк. Это ведь Спок и Кирк слитые в одно? Если о нас пишут эти ваши фанфики, нас тоже как-то так могли назвать? Каким словом их могли бы обозначить?

Он фыркает и поражается самому себе - как же быстро цепляется это всё, вся эта поп-культура и всё ей сопутствующее, все эти вредные привычки и дурацкие словечки. Как репейник. В своё время отец высек бы его до белых пятен перед глазами за одно только упоминание чего-то подобного, поэтому даже Стар Трек (или, наверное, лучше сказать "только Стар Трек"?) смотрелся тайно, из-под полы, под покровом ночи или под предлогом проведения дополнительных занятий. Это было самое дерзкое, что Германн  позволял себе в части противостояния его воле, потому что там были звёзды, там был космос, свободный полёт и исследование, триумф разума над страхом и глупостью. Идеальное будущее. Космическая утопия, несмотря на все её недостатки и упрощения.

Но так ли много он потерял, отказывая себе во всём остальном? Глядя на Ньютона, пожалуй, он не сказал бы. Ведь, если не брать в расчёт их внешний вид, их манеру держаться, тихость одного и вычурную громкость другого, следование правилам или их игнорирование.. другими словами, если счистить всю мишуру и детали, оставляя лишь их как личности, окажется, что Ньютон всё это время страдал от тех же самых проблем - сомнение, тяжесть интеллекта, непонимание и неприятие, необходимость вечно рваться вперёд и что-то кому-то доказывать. Он точно так же страдал от того же самого одиночества. Все эти их маленькие и не слишком расхождения, все эти тонкости - рок-звезда или пыльный библиотекарь - не сыграли решающей роли в общей картине. Чтобы по-настоящему что-то изменить, им нужно было объединиться. Им нужен был кто-то равноценный, кто понимал бы, кто поспевал бы и при этом вечно толкал бы вперёд, кто разделял бы и дополнял одновременно. Как там обычно говорят, вторая половинка? Скорее, недостающее полушарие. Left brain - Right brain. Поэтому они подошли друг другу так идеально.

- Какой кошмар, - отзывается Готтлиб на ремарку о жилетках таким тоном, что невозможно разобрать, он серьёзен или это такой неразбавленный сарказм. - Раньше я мог в любой момент позволить себе любую и они всегда были в абсолютной доступности. А теперь, боюсь, будет ажиотаж. А что касается личности... - он оглядывает толпу, выискивая в ней знакомые силуэты и лица. - Полагаю, нашим лучшим доказательством может послужить майор Ковальски и его команда. Боюсь представить, какой всё это для них сейчас кошмар и в какой панике они пытаются решить усложнившуюся задачу по нашей защите. А мы с тобой тут как пушечное мясо сейчас, Ньютон...

Он вспоминает ту часть толпы, что предпочла футболки и плакаты с более радикальным содержанием - всё же не все продолжали жить нормальной жизнью, не все соскучились по солнцу и беззаботности, по ощущению победы и праздника. Настоящего праздника. И ассоциация с Днём независимости ему более чем нравится, отчасти напоминая старый фильм с Уиллом Смитом и.. кстати, тем самым актёром, что исполнял роль и так полюбившегося Ньютону доктора Йена Малкольма. Там тоже бывший когда-то исключительно американским праздником День независимости распространил своё действие на всю планету, ознаменовав победу над инопланетными захватчиками. Сродни им. И пусть они закрыли разлом не четвёртого июля, а всего лишь двенадцатого января, но истинное значение этого дня от того не стало меньше. Есть ли название у дня, когда часы остановились, как есть оно у приснопамятного K-DAY?

Во всей этой круговерти и бедламе, последовавшем за победой, они даже пропустили день рождения Ньютона (надо будет обязательно наверстать), что уж говорить о правильном (достойном) названии для этого дня. Для тех, кто принимал участие в тех событиях, это в равной степени и праздник, и день скорби, день потерь, день, окрашенный в красно-чёрные тона боли.

Настоящие проблемы начинаются, когда до входа в павильон с аудиториями остаётся около пятидесяти метров.
Дело в том, что основная часть толпы игнорирует этот самый вход, равно как и огороженный проход к нему. не красная дорожка Оскара, но по степени привлечения внимания в данном случае - что-то очень близкое. И они, разумеется, направляются прямо к ней, что в конечном итоге не остаётся незамеченным.

И вот здесь, словно по волшебству, появляется Ковальски и его люди. Толпа взрывается радостным воплем и уже через мгновение военные окружают их плотным кольцом, блокируя чрезмерно жаждущих близости "фанатов".
"Это они!", "Я думал, он выше!", "Доктор Готтлиб, я хочу от вас детей! Они ведь будут такими же гениями?!" и много-много другого аудио-мусора и прочей гадости летит на них со всей сторон, столпившиеся по обе стороны ограждения люди ликуют, свистят и хлопают. Кто-то продолжает трясти радужными плакатами, кто-то бесконечно и без ритма скандирует "На-у-ка-на-у-ка-на-у-ка". Вспышки камер прорезаются выкриками просьб дать автограф, "пять" или хотя бы подержаться за руку.

- Мозги спасут мир!

- Клёвые татушки!

- А на заднице кайдзю есть?

- У вас был дрифт?

- Математика лучшая! Биология отстой!

- Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Это какой-то ночной кошмар, а не научная конференция.

В дверях их неожиданно встречает Джонсон, администратор и основной организатор всего этого мероприятия, и он совершенно очевидно в бешенстве. Том самом (или уж очень похожем), от которого несколькими минутами, а то и часами ранее отказался Германн.

- Где вас черти носят, господа? - выпаливает он вместо приветствия, пунцовый, как рак и явно взмыленный. Глаз едва не дёргается, край рубашки выбился из-под ремня брюк, а листы уже неряшливо торчат из прижимаемой им к груди папки, угрожая вывалиться и разлететься во все стороны по полу. - Мы ждём вас ждут уже битый час! Никто не может начать выступление из-за этой толпы, и вы ещё...

- Хотите сказать, вы совершенно этим не управляете? - моментально почувствовав слабость, Германн перехватывает инициативу. В хмурости и способности быть угрожающим ему нет равных среди простых смертных, чьи имена не начинаются на "Л" и не заканчиваются на "С". - Не пытайтесь перевесить на нас свою некомпетентность в части организации. Это не мы устроили из серьёзного научного мероприятия балаган.

Он щурится и играет интонациями почти так же, как делал это обычно в спарринг-матчах по пререканию с Ньютоном, но всё же в его общении с другими людьми чего-то не хватает. Оно другое. И злость с раздражением здесь неподдельные, они искренние, и здесь Германн имеет в виду каждое сказанное им слово.

- Балаган?! - Джонсон багровеет ещё сильнее, давясь от возмущения воздухом и едва не роняя свою папку.

- А как ещё вы это назовёте? - выставив перед собой трость, Готтлиб укладывает на неё обе руки, Ковальски сотоварищи многозначительно молчат. Они наслышаны о пререканиях, что обычно сопровождают все совместные часы бодрствования последней пары кей-учёных гонконгского Шаттердома, но за всё путешествие не услышали и хоть сколько-нибудь повышенных тонов. И вот теперь они обращаются в глаза и уши, потому что легенда есть легенда, даже если она живая и стоит прямо перед тобой. - Тем более, если всё это собрание стихийное и не имеет к проводимому вами мероприятию ни малейшего отношения. Ни толпа, перегородившая вход, ни шествие, ни мишура и украшения... - Он склоняет голову чуть на бок, страшно напоминая Ларса за минусом стоящего рядом Ньютона, трости и сумки через плечо. - Я не говорю о том, что любая уважающая себя конференция не позволяет такого обращения с гостями. Пусть нам и не выделено полноценное выступление, мы всё ещё числимся как приглашённые участники. Тонкости направления приглашений в сторону, но вы не только не поселили нас в ближайших отелях, вы даже не организовали нам трансфер, в связи с чем мы были вынуждены добираться самостоятельно и, в виду отсутствия информации о расширении пиар-сопровождения проекта - даже если оно не ваше - застряли.. в этом, - на последнем слове он уже так разошёлся, что, увлёкшись, стукнул тростью об пол для усиления эффекта. - Вам должно быть стыдно, мистер Джонсон.

Отредактировано Hermann Gottlieb (05.08.18 20:41)

+1

41

Чувак, мы не просто пушечное мясо – мы как горстка картофельных чипсов, над которыми кружат чайки. И, как только мы попадем в поле их зрения, от нас ничего не останется.
Конечно же, Гайзлер излишне драматизирует (наверное), но это действительно ощущается именно так – все более или менее спокойно до тех пор, пока они лавируют в потоке людей, но стоит им только выбраться на относительно открытое пространство…

Ньютон как будто бы наблюдает все в замедленной съемке, параллельно отсчитывая секунды и осматриваясь по сторонам, следя за реакциями и выжидая тот момент, когда –

Кажется, все это начинается с ошалелого взгляда одной мелкой рыжей девчушки, сжимающей в одной руке плюшевую Черно Альфу, а другой дергая своего отца за рукав куртки, чтобы потом тыкнуть пальцем в их с Германном сторону.
А потом все это распространяется как по цепной реакции – от одного к другому, постепенно охватывая практически всю толпу людей. Распространяется с какой-то просто реактивной скоростью, словно по щелчку пальцев – и Ньютон даже не знает, как ему на это реагировать. Ужасаться или восхищаться?

И в тот момент, когда Гайзлер уже почти готов схватить Германна в охапку и кинуться что есть силы ко входу – совсем, как тогда, когда они бежали по коридорам Шаттердома – в этот момент их со всех сторон обступает Ковальски и компания, преграждая тем самым фанатам доступ к их с Готтлибом телам.
Черт возьми, они действительно как самые настоящие рок-звезды – шагу не могут ступить без охраны, надо же! Шум вокруг стоит такой, что это почти дезориентирует – Ньютон успевает улавливать только обрывки каких-то отдельных фраз. Раньше он не знал, что за какие-то считанные секунды можно испытать такое количество самых полярных эмоций – смущение, удивление, растерянность, раздражение, негодование.
Хотя, это же Ньютон Гайзлер – конечно же, он знал.

Когда они, наконец, спустя, кажется, целую вечность пробираются ко входу, Гайзлер кидает взгляд на толпу в последний раз – и натыкается глазами на фигуру, стоящую в стороне от всего этого шума и неразберихи. Фигуру, облаченную в кроваво-красные одежды, с какими-то диковинными рисунками на лице, из-за чего становится проблематично понять, парень это или девушка – так или иначе, кто бы это ни был, но он(а) смотрит прямо на Ньютона. Их взгляды на пару секунд пересекаются – и Гайзлер невольно чувствует холодок, пробежавший вдоль позвоночника.

Он вдруг совершенно не кстати (или наоборот вовремя?) вспоминает тот разговор Германна со своим отцом. Разговор, невольным слушателем которого стал и Ньютон.
Он помнит, что тогда сказал Готтлиб-старший –

Культисты винят, ненавидят и почитают вас.

Ньютон старательно пытается не добавлять в этот коктейль эмоций еще и страх – самый настоящий страх, не мандраж или волнение. Страх за них обоих.
Гайзлер чуть хмурится и мотает головой – черта с два с ними тут что-нибудь случится. Они пережили апокалипсис и нападение кайдзю – что им какая-то конференция, тем более что они под надежной охраной.

И одновременно с этим Ньютон старается не думать о том, что люди порой бывают пострашнее самых ужасных монстров.

В ушах все еще шумит от гула толпы – и хоть внутри все тоже суетятся и бегают, но все равно ощущается все не так оглушающе.
Но почти сразу же над ухом начинает зудеть организатор – и ладно бы просто зудеть, так он еще и высказывает им какие-то претензии!

Гайзлер уже было делает шаг, чтобы высказать все, что он думает по этому поводу – но Готтлиб реагирует быстрее.
Ньютон чувствует это еще до того, как Германн успевает открыть рот – это мелькает яркой угрожающей вспышкой в их общем пространстве, разгораясь медленно, но уверенно – и невольно заставляя задержать дыхание.

Уже представляю, какие ужасные вещи ты сделал бы с их книгой жалоб. Хотя, может, она у них где-то есть?..

Он вдруг понимает, одно дело – самому ругаться с Готтлибом до белых пятен перед глазами. Но совершенно другой экспириенс – это наблюдать Германна со стороны, совсем со стороны, не будучи непосредственным участником спора.
В какой-то момент Ньютон понимает, что откровенно пялится, стоя едва ли не с приоткрытым ртом. Да, он в очередной раз убеждается в том, что Готтлиб – это диагноз. Тем не менее, когда Германн включает свою «готтлибовость» на полную катушку, это не ощущается так, как если бы вместо него тут сейчас стоял Ларс. Может, потому, что дело именно в Германне – и при любых обстоятельствах Германн всегда остается Германном, похожий на своего отца на столько же, на сколько он от него отличается.

Подберите свои слюни, доктор Гайзлер, как будто слышит он в голове то ли свой собственный голос, то ли голос Германна – сейчас трудно определить точно.

– Да, приятель, ты вообще видел, что там творится? – кивая в сторону улицы, добавляет Ньютон. – Да там настоящая мясорубка, без подмоги мы бы сюда не добрались – только по частям, разве что. Не удивлюсь, если и во время Q&A будет такая же хрень – и нас просто закинут в аудиторию, доверху забитую людьми, – взглянув на Германна, продолжает Гайзлер, покачав головой.
– Да как можно! – Джонсон едва ли не подскакивает на месте, все-таки роняя бумажки и начиная их судорожно собирать, попутно продолжая: – У нас все подготовлено – на панели с вопросами будут присутствовать только ученые, аккредитированные журналисты и те, кто успел заранее зарегистрироваться. Места строго ограниченны, зал все-таки не резиновый…
– Знаешь, чувак, на твоем месте я бы не слишком горячился насчет «все подготовлено», – кашлянув в кулак, отзывается Ньютон, все же помогая бедняге поднять пару бумажек с пола – те, что прилетели прямо ему под ноги.

– А я все думал, вы это или не вы, а потом подумал – ну кто еще начинает скандалить с самого порога? – слышит Гайзлер откуда-то позади, а затем оборачивается, натыкаясь взглядом на знакомое лицо.
Сто лет бы его не видел.

Стивен Янг, физик. Тот, кто покинул ряды Кей-Науки в числе самых первых, и с кем Ньютон разругался под конец в пух и прах.

– Рано или поздно это все, – произносит Стивен, обводя рукой лабораторию, а после снова продолжая ковыряться в своих бумажках, – загнется, так не лучше ли уйти до того, как все развалится на части…
– Если это все, – в тон ему отвечает Гайзлер, откладывая в сторону скальпель и тем же самым жестом обводя лабораторию, – и загнется, то только из-за таких как ты, Стивен, которые готовы все бросить и свалить при первой же возможности. Куда ты там собрался? В Будапешт? Думаешь, ты сможешь спрятаться там, когда кайдзю затопчут весь земной шар?
– Не все такие же чокнутые, как ты, Гайзлер – я точно не намерен тратить свое время на эту бесперспективщину! – выпаливает Янг, с грохотом укладывая на стол коробку, в которую он затем начинает закидывать свои вещи.
– Так, может, тогда вообще не стоило влезать во все это, умник? – парирует Ньютон, скрещивая руки на груди и наблюдая со своего места за поспешными сборами уже бывшего коллеги. – Еще скажи, что ты веришь в эту тупую Стену!
– А если и скажу, то что?!
– Я бы не рисковал на твоем месте, приятель, у меня тут скальпель под рукой – и, нет, я не угрожаю. Пока что.


– Коллеги, какие-то проблемы? – невинно интересуется Янг, пока Ньютон судорожно думает о том, как ему на все это реагировать.
Да какие мы тебе коллеги, Ньютон поджимает губы, бросая короткий взгляд в сторону Германна.

Черт, ну они же все-таки взрослые люди – мало ли, что было в прошлом, правда?
Однако от воспоминаний, что ослепляющее сверкают на периферии зрения, никуда не деться.

– Нет, Стив, все отлично. За исключением паршивой организации все просто супер, – с такой же невинной улыбкой отзывается Гайзлер. – Сколько лет, сколько зим, правда? Как там в Будапеште? Или ты нашел что-нибудь более перспективное?

Прости, Германн, я не смог удержаться.

0

42

Какое поэтичное сравнение, у кого только ты таких нахватался, у кайдзю? Потому что явно не у него, хотя... он вспоминает 2014 год и начало их переписки, её развитие, увеличение количества листов, всё разбухающие конверты, грозящие превратиться из обычных писем в бандероли. Ньютон тогда называл его манеру изъясняться витиеватой. Позже он эту же манеру называл долбанутой и древней, но тогда...

Германн тяжело вздыхает неожиданно для самого себя, но, слава богу, провалиться в очередной приступ рефлексивных воспоминаний ему не даёт волнение в толпе и плотно сжимающееся кольцо людей вокруг. А ещё образ плюшевой Черно Альфа буквально застревает перед его мысленным взором на несколько долгих минут, и та часть разума, что явно набралась дурацких привычек и желаний от Ньютона, всё это время хаотично размышляет о том, может ли быть в природе точно такая же, но Броулер Юкон?

Появление Стивена Янга ожидаемо и неожиданно одновременно.
Ожидаемо - потому что они видели его имя в списке заявленных выступающих, неожиданно же потому что ему делать здесь и сейчас, в холле, вместо того чтобы занимать положенное ему место в аудитории? Может, дело в общей далекой от спокойствия атмосфере, может, в той волне страха, что прокатилась от Ньютона и пойманного им образа очередного культиста по их единому пространству всего пару минут назад, может, это просто паранойя, но подобное поведение Янга вдруг кажется математику странным. Подозрительным. Он слегка щурится, оборачиваясь на вопрос Стивена, едва не пожав плечом в ответ на мысленную реплику Ньютона.

Гневные воспоминания последнего мелькают перед глазами яркими всполохами, электризуя нейронную связь и покалывая кожу. Забавно, но он буквально чувствует, как позаимствованная у Ньютона частичка личности рвётся в бой, чтобы начистить этому самодовольному хмырю рожу, и вместе с тем радуется, что перенятое биологом у него терпение и умение сдерживать свои порывы удерживает того на месте, лишь изливая его энергию в плохо скрытый сарказм. Они действительно друг друга уравновешивают, и для подобного ему даже не надо было класть Ньютону руку на плечо - всё сработало самостоятельно.

Кстати, о руках и плечах, а также всех прочих участках тела. Он напоминает им обоим, что официально дрифта у них не было - совершенно точно не с кайдзю, а как объяснить причину дрифта между собой, они даже не обсуждали - соответственно, в ходу большая часть их привычной динамики общения. Быть может, совместная работа в последние недели, дни и часы апокалипсиса и внесла свои корректировки (всё этот засос, чтоб ему), но основные моменты остались неизменны. В частности его правило касаемо ПВЧ. Никаких рук, никаких плеч, никаких поцелуев, если только Ньютон не желает спровоцировать локальную войну. Вот только правильно ли это? Логично ли? Германн уже запутался в том, каким он был до этого и каким стал после, каким он мог бы быть, если бы трёх-(весьма условно)-сторонний дрифт не состоялся. Каким он должен быть сейчас, если учесть все допущения и выбросить из уравнения его личности чужие фасетчатые глаза и перманентный гул мыслей его многолетнего партнёра на фоне? Слишком сложно.

Поморщившись, Готтлиб сосредотачивается на Янге, на своих (?) ощущениях и воспоминаниях. Это внезапно оказывается ещё сложнее - те дробятся и расслаиваются, перемешиваясь с воспоминаниями Ньютона, и отделить те друг от друга вдруг совершенно не представляется возможным.

Факт, - математик обрывает себя, едва не заговаривая вслух, - Стивен насолил не только доктору Гайзлеру. У Германна к нему свои счёты, потому что именно Стивен стал первой ласточкой. Стивен подал негативный пример. Именно с его ухода начался весь этот нескончаемый отток в департаменте физики, и вскоре после его ухода, последовал второй. А потом Германн вдруг обнаружил себя единственным человеком в Шаттердоме Лимы, который разбирался в физике вообще и физике Разлома в частности. Его работа над предсказывающей моделью застопорилась, потому что Разлом и его природа неизбежно тянули в своё гравитационное поле внимание, силы и время.

Конечно, "доктор" (да, именно так) Янг злит и его самого, злит безотносительно того коктейля эмоций, что испытывает по отношению к бывшему коллеге доктор Гайзлер, злит настолько, что буквально кулаки чешутся прописать ему хорошенький хук справа. Вот только Германн не боец и никогда им не был. Его руки предназначены для цифр и формул, для мела и клавиш, для чертежей и в крайнем случае тонких (и не слишком) инструментов, другими словами - для математики, инженерии, программирования... и немного, совсем чуть-чуть - для музыки. Но никак не для бокса или банальных драк. Германн Готтлиб отнюдь не слабак: когда вам пол жизни приходится едва ли не таскать на руках почти весь вес нижней части тела, опираясь на трость и подтягивая себя на лестнице, вы просто не можете себе позволить быть слабым. Но тем не менее.

- Прошу меня извинить, - раздражённо (и весьма натурально) произносит Готтлиб,выпрямляясь и отставляя трость чуть в сторону. - Я не любитель бессмысленных светских бесед, тем более, когда нас ждут неотложные дела. Полагаю, начало выступлений и так слишком подзатянулось. Хотя, я и не могу представить, ко чёрт вам помешала толпа или наше отсутствие.

- Ваше мнение.. - тихонько, как будто совершенно неуверенно, подаёт голос Джонсон. Причём делает он это зажмурившись.

- Простите? - и едва не вздрагивает, когда Германн снова обращается к нему, недобро сверкнув глазами.

- Мнение, доктор, - сглотнув с заметным усилием и всё же открыв глаза, уже чуть более уверенно продолжает администратор. - С тех пор как мы скорректировали программу выступлений и понимание значимости самой конференции, мы пришли к выводу, что в финале, он же будет началом Q&A, полезным и важным будет услышать ваше с доктором Гайзлером мнение относительно того, что расскажут наши основные гости. Мы бы хотели таким образом подвести итог..

- То есть, чтобы мы с доктором Гайзлером подвели итог, - не дождавшись конца реплики то ли сознательно именно перебивает, то ли уточняет Германн.

- Что-то в этом роде, да, - слышит он обречённый ответ.

Отредактировано Hermann Gottlieb (27.07.18 21:45)

+1

43

Плечи, руки, ноги… Слушай, может еще на всякий случай проведем линию и не будем подходить друг к другу ближе, чем на пять метров? Ньютон кидает в сторону Германна чуть нахмуренный взгляд, тихо вздыхая. Чувак, я, конечно, понимаю, что вечно ругающиеся Гайзлер и Готтлиб это стереотип с многолетней выдержкой, и люди будут в шоке, если мы не будем скандалить хотя бы пять минут, но черт…

Да, никто не знает о том, что у них с Германном был дрифт – и это именно та информация, о которой распространяться крайне нежелательно. Но даже и безотносительно дрифта с мозгом кайдзю и всех сопутствующих ему побочных эффектов – люди меняются, а особенно они могут поменяться после того, как пережили апокалипсис и совместно поспособствовали спасению мира.
Сейчас особенно сложно представить, как бы все сложилось, не случись между ними дрифта – на самом деле, ничего бы не было случилось, потому что если бы Ньютон попытался и во второй раз дрифтовать в одиночку, то совершенно точно бы поджарил себе мозги – в натуральном смысле.

Возможно, в какой-нибудь из параллельных вселенных именно так и случилось.
Гайзлера внутренне передергивает от одной только мысли о том, что все могло пойти совершенно иначе. И он невероятно рад тому, где они с Германном находятся сейчас – даже несмотря на то, что приходится испытывать на себе несовершенства по части организации конференции и коммуницировать с бывшими коллегами по цеху.

Вновь взглянув на Готтлиба, Ньютон коротко скользит взглядом по его шее, чтобы лишний раз удостовериться в том, что засос все так же на месте – и довольно улыбается про себя. И он вдруг понимает, что отдал бы все на свете ради того, чтобы посмотреть на то, как Германн бы отделал Стивена тростью по роже.
А насчет локальной войны… Посмотрим, Германн.
Пока что хватит и наличия недвусмысленной отметины на шее.

– В Будапеште прекрасно, Гайзлер, бываю там почти каждое лето. А насчет перспектив – как видишь, пока решил обосноваться в Штатах, веду курс в местном университете, – с такой же елейной улыбочкой отзывается Стивен. Кажется, он хочет сказать что-то еще – Ньютон подмечает, как тот вздергивает брови, чтобы добавить что-то очень мерзкое и обидное (в этом нет никаких сомнений), но в этот момент в разговор очень вовремя встревает Германн.
Когда Готтлиб делает шаг вперед, кажется, что даже его трость глухо стучит об пол с каким-то чуть ворчливым выражением. От знакомых ноток раздражения в голосе Германна у Ньютона странным образом как-то даже теплеет в груди – наверное, потому, что это самое раздражение в данный момент направлено не на него, а в сторону Стивена. Кажется, что еще немного, и Гайзлер снова начнет пялиться на Готтлиба самым бесстыдным образом, но слова несчастного организатора возвращают его в реальность.

– Германн, ну брось ты так зыркать – уже закошмарил бедного парня чуть ли не до обморока! – подмигнув Готтлибу, улыбается Гайзлер, обращаясь затем к Джонсону: – Будет вам наше ценное экспертное мнение – только давайте уже двинем куда-нибудь.

Странным образом, но Ньютон вдруг чувствует постепенно подкатывающее к горлу ощущение паники. Нет, он никогда не боялся публичных выступлений – уж что-что, но это всегда ему давалось с легкостью. А потом он понимает, что ему в голову пробралось воспоминание Германна – на одной из похожих конференций, как раз во время его выступления, Треспассер вылез на поверхность. В тот день новость об этом разлеталась со скоростью света, и выступление было не то, что остановлено – бесцеремонно прервано резким приступом страха и паники, прокатившимся по толпе присутствующих.
И сейчас Гайзлер как будто чувствует эти отголоски не-своего страха, ворочающиеся в солнечном сплетении неприятным комком.

Просто блеск, только этого еще не хватало, вот действительно.
На несколько мгновений Ньютон даже как будто бы выпадает из реальности, очухиваясь уже в тот момент, когда Джонсон уже ведет их по направлению нужной аудитории. Гайзлер идет как будто бы на автомате, по инерции, и оглядывается по сторонам так, будто бы видит все это в первый раз.
Взгляд вдруг цепляется за чашу с разноцветными леденцами, стоящую на стойке информации – и по инерции Гайзлер смещает курс чуть вбок, подходя ближе и выуживая оттуда несколько чупа-чупсов, один из которых он тут же начинает шумно разворачивать.

Не смотри на меня так, чувак, у меня нервы шалят, ничего не могу с собой поделать. Мне нужно отвлечься, а иначе я просто взорвусь.
Ньютон ловит взгляд Германна, чуть вздергивая брови, и, облизав ядрено-синий чупа-чупс (интересно, а он красит язык?), вынимает тот изо рта, жестом предлагая его Готтлибу.

– Со вкусом черники. Кисленький, – едва сдерживая смех, произносит Ньютон, наблюдая за выражением лица Германна.

На самом деле, он не представляет, что именно они будут говорить – толком не получается сформировать что-то более или менее осмысленное в своей голове, пока они идут по направлению к нужному залу, пересекая изгибы бесконечных коридоров.

Когда они, наконец, добираются до нужной аудитории, Ньютон чувствует, как не него обрушиваются флешбэки со времен преподавания в MIT – ряды столов, расположенные амфитеатром, типовой минималистичный дизайн, который сейчас пестрит различными плакатами с изображениями эмблем K-Science и J-Tech.
Все присутствующие сидят по своим местам – и разом замолкают, как только замечают их с Готтлибом, спустя пару секунд начиная перешептываться. Это – не то же самое, что толпа фанатов на улице, но Ньютон все равно чувствует себя максимально нервно.

В какой-то момент Джонсон сует им в руки программу выступлений, чтобы они с Германном более или менее ознакомились с темами докладов. Ньютон скользит взглядом по словам, практически не вникая в смысл – приходится перечитывать одно и то же по нескольку раз. Привкус черники кислит на языке, и Гайзлер сдерживается изо всех сил, чтобы не начать с остервенением грызть чупа-чупс. Вместо этого нога начинает чуть дергаться в привычном нервном тике.

Чувак, если так подумать, мы можем рассказать куда больше, чем все они, вместе взятые.
Однако проблема в том, что большая часть информации все еще под строгим грифом «секретно». Этот факт вдруг начинает фрустрировать куда сильнее, чем раньше.

Ну что, вдарим рок в этой дыре? – тихо фыркнув, вполголоса произносит Ньютон, когда они уже усаживаются на первом ряду, и обращает взгляд в сторону Германна – пальцы ощутимо дергаются от подсознательного желания взять Готтлиба за руку.

Отредактировано Newton Geiszler (30.07.18 12:52)

0


Вы здесь » planescape » И пустые скитания становятся квестом » Ihre Nachricht wurde versendet


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC