он много раз слышал, что о покойных или только хорошее или игра в поддавки — завяжи подъязычную мышцу в морской узел, ни к чему трогать усопших, если не хочешь столкнуться лицом к лицу с мертвецом (разжигай огни, не открывай дверь какому попало).
рука, тянувшаяся из ада, из земли, — его мокрая ладонь. смерть и тьма лижут песок у его ног, собаки трутся боками о желтые камни: позови меня, если красивая голова тебе надоела. Читать дальше
Вглядывались ли Вы когда-либо в заволоченный чернильным маревом небосвод с мелкой россыпью мириад искристых звезд, слыша на границе сознания хрустальную мелодию с другого конца Вселенной? Мерещились ли Вам обволакивающие пространство тягучие эфирные сети, неведанными стезями уходящие далеко за горизонт? Нарушала ли Ваше душевное равновесие мысль, что все переплетено, оглушая сродни раскатистому грому? Если Ваш разум устал барахтаться в мелководье иллюзорных догадок, то знайте — двери нашего дома всегда открыты для заблудших путников. Ежели Вашим разумом владеет идея, даже абсолютно шальная, безрассудная, а душу терзает ретивое желание воплотить ее в жизнь, то постойте, нет-нет, не смейте даже думать о том, чтобы с ней проститься! Право, не бойтесь поведать о той волнующей плеяде задумок, что бесчисленными алмазными зернами искрятся в голове, — мы всегда будем рады пылкости Вашего воображения, ибо оно, ничуть не преувеличивая, один из самых изумительных даров нашей жизни.
шаблон анкеты вторые роли валюта связь с администраторами
гостевая книга правила сюжет занятые роли нужные персонажи

planescape

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Powder Blue

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

:: t w i n  p e a k s ::
❛❛ Powder Blue ❜❜
Гордон х Филлип

http://s5.uploads.ru/Va56K.png
http://sf.uploads.ru/OagtH.png
http://sh.uploads.ru/u9BgA.png

http://se.uploads.ru/CsrbH.png
http://s9.uploads.ru/c7a3n.png
http://sd.uploads.ru/nqrMQ.png

http://sg.uploads.ru/t5BPv.png
http://s5.uploads.ru/Y9bIr.png
http://s9.uploads.ru/dWU7x.png

❛❛ // The Cactus Blossoms ❜❜

[indent] В 1988 можно только гадать, как они встретились. Как познакомились? Какими были их отношения до? Как они влезли во всё это дерьмо?
[indent] В этот раз - так. В этот раз - такими.
[indent] Или когда почти вся история твой жизни - это комок тесно переплетённой между собой альтернативы...

Отредактировано Phillip Jeffries (06.02.18 15:11)

+1

2

Что бы он не нарисовал, все время, каждый раз получается Джеффрис.
Этого не видно вот так явно – если кто-то посторонний вдруг взглянет мельком на очередной скетч Гордона, он, скорее всего, не увидит ничего такого. Просто натюрморт – кружка с недопитым кофе и апельсиновая кожуры, лежащая рядом. Просто пейзаж – заходящее солнце, которое вот-вот скроется за углом библиотеки.
Совершенно ничего особенного. Но Гордон знает, что это все не просто.

Он иногда думает о том, что у него уже какая-то изощренная форма помешательства, но ничего с этим поделать Коул не в состоянии. Самый радикальный вариант – сократить их контактирование до минимума, однако Филлип как будто специально мельтешит все время где-то рядом – Гордон начинает замечать, как все внутри буквально сжимается всякий раз, когда видит на периферии зрения отблеск рыжеватых волос, которым даже солнца не нужно – они блестят и так, почти слепят.
А, возможно, это Коула инстинктивно притягивает к Джеффрису, что тот вечно каким-то магическим образом оказывается под самым носом.
Как там было? Полярные полюса притягиваются?

Он уже и не знает, что и думать.
Однако даже в изгибе ободка кружки ему видится Джеффрис. Как и в шершавости кирпичной стенки здания библиотеки. Филлипа невыносимо много.
Филлипа невыносимо много даже в его собственной голове – Гордону то и дело слышится смех Джеффриса, даже когда его самого нет поблизости, даже когда Коул сидит в одиночестве где-нибудь у пруда в парке.

Его словно бы тянет к Филлипу против его же собственной воли – и временами, когда Гордон лежит в постели, сверля взглядом потолок и вслушиваясь в размеренное дыхание Джеффриса на соседней кровати, он задумывается –

а тянет ли Джеффриса к нему так же сильно? тянет ли вообще? или это наваждение невзаимное?

Коул пытается найти ответ по тихому и уже въевшемуся под кожу звуку дыхания Филлипа – потому что не может спросить напрямую. Не может спросить даже взглядом – потому что каждый раз, когда между ними вдруг устанавливается зрительный контакт, эти полторы секунд Гордон даже дышать не в состоянии – не то, чтобы попытаться хоть что-нибудь спросить.
Он знает – Филлип бы понял. И наверняка бы ответил.

Джеффриса много. Но как будто бы все время недостаточно.
Однако каждый раз, когда Гордон успевает задуматься об этом хотя бы на полсекунды, Филлип сразу же оказывается тут как тут – словно бы слышит, что думают о нем.
Так могло бы быть – но Коул знает, что неприязнь друг к другу у них целиком и полностью обоюдоострая.

Гордон сам уже раза четыре пытался договориться с комендантом, чтобы поменяться с кем-нибудь комнатами. Он знает, что Филлип обращался к нему по этому же вопросу пять раз.
Однако все попытки каждый раз оканчиваются безуспешно.
Иногда Гордону кажется, что, в принципе, и так вполне нормально, можно и потерпеть – однако начинает думать совершенно иначе, когда Джеффрис вдруг возвращается в комнату посреди ночи, хлопая дверью и раскидывая свою обувь.
Коул не знает, что в такие моменты злит его больше – сам факт такого позднего и громкого появления или же то, что Филлип был у кого-то. Был с кем-то.
Каждый раз Гордон пытается заглушить собственный мир и окружающую реальность, накрывая голову подушкой. Но свои мысли он заглушить не в состоянии.

Собственные мысли подобны карпам в пруду – такие же юркие, хоть моментами те и кажутся неторопливыми и даже аморфными. Однако мысли Гордона никогда не находятся в анабиозе. Этих мыслей чертовски много – и именно поэтому он часто не может подолгу заснуть.
Мыслей в его голове слишком много, и Коул не знает, как так оказалось, что большая их часть – это мысли о Джеффрисе.
В какой момент все пошло не так? Или же, наоборот – так, как надо?


Ноябрь хрустит под ногами инеем и трескается в воздухе первыми заморозками. Гордон кутается в шарф и поднимает воротник пальто, чувствуя себя как в каком-то коконе.
Еще не настолько холодно, но у самых краешков пруд уже покрылся ледяной коркой, которая приятно похрустывает под ботинками.
Еще не настолько холодно – но вот держать карандаш в руке дольше пятнадцати минут Гордон уже не в состоянии. Пальцы промерзают настолько, что их не получается согнуть – а перчатки он категорически не признает.
На самом деле, просто теряет их слишком часто – и после седьмой канувшей в Лету пары Коул бросил всякие попытки обзавестись перчатками.

Сегодня выходной и на кампусе почти никого – все коридоры будто бы разом вымерли, хотя еще вчера тут доносилось жужжание студентов из всех углов.
Звук собственных шагов непривычен – потому что обычно Гордон даже не может его расслышать за общим шумом.

Еще не дойдя до комнаты, Коул на каком-то инстинктивном уровне понимает – что-то не так.
И не только потому, что дверь приоткрыта, хотя сам он точно помнит, что закрывал ее перед уходом.
Секунд десять Гордон просто стоит, гипнотизируя дверную ручку и прислушиваясь к звукам внутри – те какие-то скомканные и неясные – а затем все-таки решается зайти.

Первое, на что он натыкается, помимо рыжей шевелюры – на кавардак, творящийся вокруг. Филлип что-то сосредоточенно ищет, разбрасывая вещи вокруг, но когда вдруг оборачивается, Гордону кажется, что, если бы Джеффрис мог, то точно испепелил бы его взглядом.
Тем не менее, Коул находит в себе силы, чтобы прикрыть дверь, а затем, размотав шарф, откладывает альбом на тумбочку и решается спросить:

Фил, что-то потерял?

Отредактировано Gordon Cole (04.02.18 15:06)

+1

3

Где-то, вне сомнения, существуют вселенные, в которых он сохранил своё обычное, человеческое зрение, потому что не ввязался в ту идиотскую драку в школе и, соответственно, сохранил глаз. Он видел их - эти вселенные - в завихрениях сигаретного дыма, искажённых гладкими гранями хрустальных шаров. Если держать те на чуть согнутой в локте руке, под определённым ракурсом можно увидеть и не такое.

Немилосердное зеркало и собственное отражение в чужих глазах говорят ему - в этой вселенной был Джордж. Была Келли, была та драка, и даже чёртов перстень на указательном пальце правой руки. Смешно сейчас узнать, что по результатом петушиного боя девушка - пусть и временно, ведь какая любовь бывает в пятнадцать лет? - досталась Джорджу, а вот Филлипу - анизокория на всю оставшуюся жизнь.

Ему говорят - левый глаз удалось спасти. но повреждение мышцы означает, что его зрачок всегда будет расширенным и перестанет реагировать на свет.
Филлип смотрит в предложенное ему зеркало - благодаря этому штриху, он теперь ещё больший урод.
Ему говорят - зрение в этом глазу восстановится, но никогда не будет прежним.
Филлип смотрит в предложенное ему зеркало и видит: мир медленно расслаивается, подобно повреждённой сетчатке, а меж этими слоями - десятки, сотни, тысячи других себя.
Ему говорят - с этим можно жить, он хотя бы не слепой и шрамов не останется.
Филлип больше не видит и не слышит никого - его слишком много, и они все разные, и они все - он.


ххх
У Филлипа есть всё, кроме душевного равновесия.
Он сам себе видится инопланетянином, стоит ему пересечься взглядом с собственным отражением на поверхности любых зеркал. Но у него есть деньги, а через них - известность и популярность. Вокруг него вьются люди. Они потребляют его внимание, его средства, его эпатажность и его обжигающий свет - а горит Филлип самозабвенно и ярко, отчаянно поджигая себя на потеху публике с обоих концов.
Филлип - искра, Филлип - свеча, Филлип - звезда, сорвавшаяся с небосвода и стремительно летящая к земле, рассыпающая вокруг себя искры и сгорающая на глазах.

У Филлипа есть всё, кроме настоящего.
Не-друзья, не-любовники, нередко на одну ночь, не-сокурсники и даже не-сосед. У Филлипа много кто есть и никого нет одновременно.
Филлип - иллюзия, Филлип - [его собственная] фантазия, Филлип - образ. Броский и запоминающийся, вычурный, максимально гадкий, созданный им же и ревностно поддерживаемый, лишь бы никому не пришло в голову заглянуть под ширму и найти его истинное, искажённое анизокорией, неуверенностью и страхом лицо.
Филлип бросается в глаза, Филлип делает вид, Филлип спит с кем попало, пьёт, что попало, употребляет, что попало, Филлип вообще - всё, что попало и попало в основном не туда.

Никто не знает, что у Филлипа есть душа - он рыжий, а тех она отсутствует в принципе.
Никто не знает, что у Филлипа есть сердце - у таких мудаков его по определению не может быть.
Но у Филлипа есть всё.
Кроме Гордона Коула.


Гордон - болезнь.
Гордон - наваждение.
Гордон - наказание ему за все грехи, а он собой являет им всем самую наглядную иллюстрацию.

Впервые он замечает за собой симптомы, когда проявляет очередной набор фото. Это поразительно, но тот почти на треть состоит из изображений с его соседом - портреты, руки, вещи, позы, как тот читает, как рисует, скукожившись в своей привычной позе на пруду, как спит за столом, уткнувшись носом в недописанный конспект.

Филлип - пустышка, но только внешне.
Его вопиющий образ жизни скрадывает, прячет под собой пытливый ум и незаурядные способности. Тайно, для себя, пряча всё в своей импровизированной лаборатории, а потом и в папку где-то между порнографическими журналами, он делает весьма недурные фото. Осмысленные, глубокие, красивые. Филлип мог бы быть великим фотографом, если бы тот бой не отобрал у него зрение и самоощущение, не подорвал в нём что-то и не открыл для него потусторонний мир множественных вселенных. Если бы сотни тысяч других Филлипов не смотрели на него этими жуткими глазами.

На публике он фотографирует чёрт знает что и чёрт знает как. Публика уверена, что Филлип Джеффрис абсолютно бездарен, упуская из вида то, что на курсе он чуть ли не в топе. Он уступает по некоторым дисциплинам только ему. Собственному соседу с рыхлым тельцем и водянистыми глазами. Гордону.

Он пытается выразить это словами, но, кажется, во всех этих проклятущих вселенных не хватит словарного запаса для того, чтобы описать всё то раздражение, которое вызывает в нём Гордон Коул. Этот эстетствующий интеллигент с замашками великого художника. Со всеми его тёплыми шарфами, уютными свитерами, его несуразной обувью на тонких шнурках, его планшетами и вездесущими стружками от карандашей. Порой Филлип вытряхивает те из собственной постели, порой - даже из волос. Вся комната завалена его конспектами, ластиками или угольками. Он невероятно, непозволительно, просто гадко спокоен, тошнотворно доброжелателен и так невыносимо мягок в общении с Филлипом, что тому подчас хочется просто броситься на Гордона и выцарапать ему глаза.

Он мил, и добр, и от него за версту веет домом - не хватает только запаха корицы и печёных яблок, особенно сейчас, когда уже ноябрь, когда холод пробирается сначала под тонкое дизайнерское пальто, а потом и вспарывает Джеффрису кожу.

Гордон выводит из себя. Причём всем - одним своим существованием. И особенно тогда, когда он взаимодействует с Филлипом.
Своими пухлыми пальцами, своими мерзко идеальными рисунками, своими тёплыми, невероятно синими глазами. Своими недовольными взглядами, своими ночными вздохами, своим беспокойным сном. Своей нездешностью и отстранённостью - иногда Гордон вот он, здесь, рядом - протяни только руку и дотронешься - но на самом деле весь его вид буквально кричит о том, что Коул на самом деле где-то далеко.

Или ему просто кажется это всё - ведь как человека может быть слишком много и вместе с тем так невероятно мало, что хочется ещё и ещё? Но Филлип словно не принадлежит сам себе и сам себя не понимает. Уже раз пять он обращался к коменданту их общежития и предлагал за исчезновение Гордона из его жизни любые взятки. Уже пять раз он получал отказ. И вместе с тем вот они - десятки его фотографий, заботливо и стыдливо спрятанные от посторонних глаз, его единственное настоящее сокровище. Или уже нет?..

Сегодня - нет.
Сегодня ничего нет.
Стоит только повернуть в замке ключ и внутри словно что-то обрывается - его коробка с самой гадкой, самой вычурной и низкопробной порнухой выволочена из своего укрытия и вывернута наизнанку. И фотографий - всех его настоящих фотографий и фотографий Гордона - нигде нет.

Отделавшись от первичного оцепенения, Филлип захлопывает дверь, и его сознание затапливает густой туман паники. Она смешивается с кровью, она несётся по венам, она застревает в сердце, а потом выступает на теле мелкими бисеринками пота. Она парализует его на краткое мгновение, а потом Джеффрис кидается искать. И он не разбирает дороги, не различает вещей, и не останавливается, пока вся комната - обе её части - не оказывается полностью перевёрнута вверх дном.
И всё равно ничего. Всё равно пусто.

А потом дверь в их комнату снова открывается с отвратительным скрежетом, от которого у Джеффриса всё скукоживается внутри. И на пороге возникает он. Невозмутимый, спокойный, пропитанный уличной свежестью, с чуть алеющими с мороза щеками. Гордон Коул. И эти щёки, и эти глубокие синие глаза действуют на Филлипа, как красная тряпка.

Гордон. Мать его. Коул.
Больше никто не мог этого сделать. Больше никто не знал, что у Филлипа есть эта коробка. Что он что-то туда кладёт, что есть эти самые журналы и где те лежат. Больше ни у кого нет ключа. Нет доступа. Нет возможности. И - что самое главное - никакого мотива что-то брать.

Он молча проходит внутрь, молча закрывает дверь, он разматывает чёртов шарф в полной тишине, будто не застал только что Джеффриса возвышающимся тощей статуей посреди локального апокалипсиса.

Невинный вопрос - как спусковой крючок. И только его голос отзвучал, Филлип срывается с места и на полном ходу сшибает Гордона с ног. Вдвоём они с грохотом налетают на дверь, Джеффрис прижимает к ней Коула всем телом и предплечьем одной руки, почти сдавливая при этом гордо. Пальцами второй он впивается в плечо ненавистному соседу и смотрит прямо в эти океаны вместо глаз, но не пытается найти в них ответ - это бессмысленно. Засмотришься в них чуть подольше и имеешь полную возможность утонуть. Или глубина резкости снова сменится, и перед ним уже окажется другой Коул, а то и не один.

- Где они, Гордон? - Джеффрис почти шипит, выплёвывая слова сквозь стиснутые зубы. - Зачем ты их взял?

Отредактировано Phillip Jeffries (04.02.18 15:04)

+1

4

Гордону кажется, что это все уже когда-то было.
Что это все когда-нибудь будет – но только в другое время и совершенно в других декорациях.
Или же уже было – но с каким-то другими Гордоном и Филлипом?

Гордону кажется, что нечто подобное ему иногда снится – сколько раз он почти-забывал этот сон, но теперь, когда Филлип оказывается вдруг настолько близко, Гордон как будто бы видит его снова.
Или же это позабытые воспоминания?
А, быть может, это возможные вариации ближайшего будущего?

Филлип слишком близко – Коул даже может разглядеть с такого расстояния расширенные зрачки его таких удивительных глаз.
Он никогда не решался спросить у Джеффриса, врожденная ли это особенность или последствия какой-то травмы. Но иногда ему кажется, что он знает. Знает множество вариаций того, как именно Филлип получил эту свою отличительную черту.

Но сейчас Гордон об этом не задумывается.
Потому что Филлип слишком близко – и у Коула перехватывает дыхание, и кровь приливает к щекам. Хотя, возможно, это потому, что Джеффрис сдавил его горло так сильно, что дышать уже почти невозможно.
Гордон почти не чувствует собственное плечо – от хватки Филлипа оно онемело настолько, что уже, кажется, слегка покалывает.

Он знает, что однажды было по-другому – однажды будет по-другому.
Спина Коула будет упираться не в гладкую древесину, а в шершавую кирпичную стенку, которая будет царапать кожу даже через ткань футболки. Но задыхаться он будет практически точно так же – только в этот раз от жарких поцелуев Филлипа, которых будет так много и так мало одновременно.
А, может, это все уже было – в каком-то из сотен сновидений, который уже смешались в кучу и спутались в клубок. Настолько, что уже и нельзя понять – где реальность, а где вымысел.
Но Гордон знает – это все реальность.


Он не сразу улавливает, о чем говорит Филлип – потому что его глаза, его сверкающий праведной злобой взгляд отрезают всякую возможность адекватно мыслить. Однако спустя долгие три секунды Гордон, наконец, обретает дар речи.
– Ты про… Ты про фотографии?


Конечно же, он знает. Джеффрис практически все время носится с этим фотоаппаратом – почти так же неразлучно, как и Гордон со своим альбомом для рисования.
Порой Коул задумывается – каким видит Филлип окружающий мир сквозь объектив? Искажается ли он, преобразуется ли – как это чаще всего выходит на бумаге, при помощи простого мягкого карандаша?
Видит ли он что-нибудь, помимо того, что изображено на снимках – так, как это видит на своих рисунках Гордон?

Коул не видел ни одну фотографию – они с Филлипом не настолько хорошо общаются, чтобы Гордон мог так запросто попросить Джеффриса показать ему свои фотографии. Как и Филлип не настолько расположен по отношению к нему, чтобы показывать ему снимки.
Хотя, Гордону кажется, что в какой-то версии их текущей реальности он видел эти фотографии. В какой-то версии Джеффрис не прячет снимки так тщательно, скрывая от остальных – чтобы их не увидела ни одна живая душа.

– Фил, я ничего не брал, – более настойчиво продолжает Гордон, рефлекторно хватая Джеффриса за локоть – пытаясь то ли отстранить его, то ли притянуть ближе. Чтобы он заглянул ему в глаза и на самом деле поверил. – Меня практически весь день не было – можешь спросить кого угодно. И я понятия не имею, кто еще мог залезть к нам в комнату – это нужно разбираться с комендантом.

Гордон пытается говорить спокойно – как будто бы присмиряя какое-то дикое животное – но все равно чувствует, как слегка дребезжит собственный голос. Какого черта вообще Джеффрис себе позволяет, если так подумать?
Но Коул понимает, что просто так оттолкнуть его не может – тощий на вид Филлип держит крепко и наваливается неожиданно сильно.

Гордон вдруг задумывается, что бы чувствовал он сам, если бы в один момент вдруг не обнаружил свой альбом с рисунками?
С одной стороны – это ведь всего лишь рисунки, которые в масштабе культурного пласта всей истории человечества почти ничего не стоят. Однако лично для Коула ценен каждый штрих.
Отчасти потому, что за каждым штрихом виднеется угловатый и острый силуэт Джеффриса. Хоть временами этот факт невероятно раздражает и выводит из себя.

Если бы он обнаружил пропажу рисунков, то, наверняка, вел бы себя так же, как и Филлип, разбрасывая свои и чужие вещи по всей комнате, в надеже найти потерянное.

Украденное.
Но кому могли понадобиться фотографии Джеффриса? Уж точно не Коулу, как, скорее всего, думает сейчас Филлип.
Гордон, наконец, осознает всю невыгодность собственного положения. Потому что он – первый и пока что единственный подозреваемый, чье алиби более чем шаткое и неубедительное.
И он пока что сам не может предположить, кто еще мог бы пробраться в их комнату и забрать именно фотографии Джеффриса.

– Если ты меня отпустишь, то мы можем поискать снимки вместе. Или хотя бы предположить, кто мог вломиться в комнату, – глядя Филлипу в глаза и почти теряя способность дышать (во всех смыслах), произносит Гордон, тяжело сглатывая. – Пока что могу тебе точно сказать – я к твоим вещам не притрагивался.

+1

5

Самое страшное - что он знает.
Самое мерзкое - что он чувствует.
Какие на вкус губы Гордона. Как выгибается в спине его тело от прошивающей его всего судороги. Как срывается его дыхание. Как ощущается под пальцами его кожа. Как бьётся его сердце. Как вибрирует в воздухе тайна. Как распускается огромный бутон голубой розы. Как потом та вонзает в Джеффриса свой шип. Как стекает по его фарфоровой коже тёмными каплями густая кровь. Как всхлипывает Гордон все те разы, когда Филлип его насилует, затыкая рот кляпом или вжимая в подушку с такой силой, что тот едва умудряется дышать. Как впиваются верёвки в его тело, и алеют те места, что они успели натереть.

Он всё это знает, он всё это видел, он во всём этом был и даже, пожалуй, не один раз - во всех тех бесконечных вариациях, что смотрят на него из зеркал. Или, может, в своих снах? Или просто фантазиях? В своём больном воображении? Может, он банально сошёл с ума, и всё это ему попросту мерещится? Потому что - давайте посмотрим прямо правде в глаза, благо она вот прям тут, барахтается в его "объятиях" - на самом деле всё не так. На самом деле он Коула на дух не переносит, а тот смотрит в ответ с высокомерием или пренебрежительно отводит глаза. Он фыркает, когда видит Филлипа, он недоволен. И он тоже и не один раз просил коменданта их расселить.




Филлип досадливо и с презрением скалится, обнажая верхний ряд своих белых, но неровных зубов. Филлип становится похожим на вампира, злого, уставшего и голодного, но отчего-то брезгующего своей добычей. Филлип никак ему не отвечает, а просто резко отталкивается Гордона, словно отмахивается и от него, и от идиотской идеи, за которую он схватился, словно за спасительную соломинку.

- Для тебя - Джеффрис, ясно? - процедив сквозь зубы, Филлип трёт висок, отступает назад и отводит глаза, потому что не хочет, чтобы Гордон всё это прочёл в них.

Шатаясь, он проходит обратно в комнату, изящно лавируя между разбросанными вещами. Всё это по-хорошему надо собрать и привести в порядок. Но ему сейчас всё равно. Ему совершенно плевать. Филлип проходит в центр и тяжело опускается - почти падает - на пол, спиной к двери и спиной к Гордону. Вся сила и воля разом покидают его тщедушное угловатое тело, и он устало облокачивается на отчего-то стоящий рядом стул, упирается в него виском и прикрывает глаза.

Всё это - всё вокруг и все вокруг - вдруг перестаёт иметь значение, перестаёт быть важными.
Потому что, если это не Гордон, значит, кто-то чужой был здесь. Кто-то видел. Кто-то знает.

Шантаж?
Вторая глупая, но отчего-то слегка обнадёживающая мысль. Пусть он сослан сюда за какие-то грехи, пусть весь его истинный статус так и остался в Лондоне, но он всё ещё грёбаный аристократ. У него есть деньги. И, возможно, именно эти деньги и есть истинная цель. Возможно, за ними вор и забрался, но вместо единовременного обогащения сорвал джек-пот. Меж тем, когда Филлип зашёл, комната была в первозданном своём состоянии, за исключением вывернутой коробки с журналами. А это значит, вор точно знал.
Вот только откуда?

- Замок не взломан, - Фил подаёт голос даже неожиданно для себя. Он открывает глаза и просто смотрит в одну точку. Он звучит еле живым, измотанным, будто из него разом вынули всю душу и бросили посреди комнаты умирать. Ему не хочется делить ни себя, ни то, что у него внутри, ним с кем и тем более с Гордоном. Ему не хочется говорить, не хочется ничего искать. Хочется щёлкнуть пальцами, и чтобы всё это просто исчезло. Растворилось. Прям как эти долбанные фотографии. И зачем он их только хранил? Как будто ему с Гордоном когда-либо что-то светит. Как будто ему что-то светит вообще. Как будто кто-то способен принять его и принять таким. Как будто... Мир расплывается перед его расфокусированным зрением, и, усиленный вечно расширенным зрачком, обращается крупными грязными пятнами вязкой темноты. - Так что если снимки взял не ты, у кого-то есть ключ.

+1

6

Гордону кажется, что Филлип на него вот-вот зарычит, когда тот вдруг смотрит на него, оскалив зубы. Он почти может почувствовать, как те смыкаются у него на шее, не прокусывая насквозь, как клыки какого-то хищника, но оставляя на коже заметные следы, которые будут сходить очень долго.
Иногда ему действительно кажется, что он видит эти следы от укусов на своей шее – время от времени, глядя в зеркало, глаз как будто цепляется за эти отметины, но стоит только Гордону их коснуться и начать рассматривать более пристально, те сразу же исчезают. Однако кожа еще долгое время продолжает гореть, как при лихорадке.

Когда Филлип отпускает его, некоторое время Гордон все так и не может найти в себе силы, чтобы сделать вдох. Но фраза, брошенная Джеффрисом, возвращает его в реальность, заставляя его в первую секунду вздернуть брови, а затем недовольно уставиться в спину Филлипа.

Для тебя – Джеффрис, ясно?

Конечно же, нет.
Гордон вдруг понимает, что ничего на свете не заставит его назвать Филлипа по фамилии. Какой бы ни была степень раздражения по отношению к нему, какими бы натянутыми в принципе ни были их отношения – для Гордона он всегда именно Фил, и никак больше.
Потому что Джеффрис на целых два слога длиннее, чем просто Фил – и на два слога менее интимно.

Коул временами не замечает, как из раза в раз перекатывает на кончике языка это короткое, но вполне определенное и конкретное Фил. А Джеффрис же в свою очередь зовет Гордона исключительно по имени – все те редкие разы, когда им приходится коммуницировать друг с другом.
Гордон еще думает о том, что в этом Фил есть изрядная доля провокационной фамильярности, которая, возможно, и выводит Джеффриса еще больше. Несмотря на свою внешнюю неконфликтность, Коул испытывает довольно неоднозначные чувства каждый раз, когда у него так или иначе получается задеть Филлипа.
Потому что именно тогда тот обращает на него повышенное внимание – и этот факт как будто бы раззадоривает еще сильнее.
Ничто и никто больше не вызывает у Гордона похожие чувства.

Коул, наконец, отлипает от двери и проходит дальше в комнату, перешагивая через разбросанные по полу вещи и попутно стягивая с себя пальто. Замерев посреди комнаты, пару секунд Гордон осматривается вокруг, не зная, куда деть пальто, а потом просто укладывает то на кровать – в таком беспорядке все равно нет совершенно никакой разницы, куда девать верхнюю одежду.
Некоторое время взгляд Коула скользит по раскиданным вещам – ему кажется, что по их нынешнему положению он практически может смоделировать, как именно тут все громил Филлип до того, как пришел Гордон. А затем его взгляд цепляется за рыжеволосую макушку Джеффриса – тот сидит на полу и кажется таким потерянным и изнеможденным, что Коул на мгновение замирает, глядя на того расширившимися глазами.

Потому что он никогда еще не видел Филлипа таким.
И когда тот снова начинает говорить, Гордон понимает, что никогда не слышал в его голосе подобные уставшие интонации.
Хотя, если так подумать, они в принципе не очень-то часто разговаривали.

Гордон задумывается о том, часто ли Фил показывает кому-либо эту свою сторону – не напыщенно высокомерную, пренебрежительную ко всем окружающим, а такую – почти беззащитную, не прикрытую бесчисленными пуленепробиваемыми масками.
Показывает ли он вообще эту сторону?
Быть может, ему удалось сегодня увидеть то, что никому до этого не было доступно?
Гордон вдруг думает, что эта сторона Филлипа привлекает его не меньше, чем та, которая доступна все остальное время – хоть и она и отвращает почти в равной степени.
С этим восприятием вообще все очень сложно, если так подумать.

Гордон взъерошивает волосы и тихо вздыхает. Ему вдруг кажется – он почему-то уверен – что в какой-нибудь другой параллельной вселенной, в какой-нибудь другой версии событий он может присесть рядом с Джеффрисом и обнять его за плечи, уткнувшись носом в его волосы на макушке. Собственные пальцы вдруг дергаются в короткой судороге – в скрытом желании обнять и прижать к себе. Желании настолько сильном, что Коул невольно отшатывается в сторону, едва ли не спотыкаясь о разбросанные учебники.
Но все, что Гордон может сделать сейчас – это присесть рядом на пол. Конечно же, потому что больше некуда.
И он опускается на пол рядом с Филлипом, облокачиваясь спиной на ножку кровати – так, чтобы сидеть лицом к Джеффрису.

– Тогда нужно идти к коменданту. Расспрашивать всех, кто был на этаже, – тихо произносит Гордон, глядя перед собой застывшим взглядом, а затем поворачивает голову в сторону окна. – Маловероятно, что могли залезть чрез окно, они все открываются изнутри… А запасные комплекты ключей есть только у коменданта, так что он точно может обнаружить пропажу.

+1

7

Спустя пару мгновений Коул таки проходит в комнату - судя по звукам, выходит у него это гораздо менее грациозно - и раздевается, уложив затем пальто прямо на кровать. Боковым зрением рыжий видит, что тот снова оборачивается к нему, а потом отчего-то дёргается и заметно отшатывается назад. Филлип фыркает и опускает глаза, слегка съёживаясь и морщась от буквально зудящего на коже желания свернуться в комок и исчезнуть. Он страшно жалеет, что во всём этом хламе забыл, куда задевал свои верные солнечные очки, за которыми привык прятать всё своё несовершенство.

Впрочем, после Гордон, видимо, всё же берёт себя в руки и зачем-то тоже усаживается на пол неподалёку от Джеффриса - тот продолжает ориентироваться по движению силуэтов на периферии зрения и звукам, не глядя на соседа напрямую.

- Окно. Было закрыто, - отрывисто и несколько зло отзывается он на эту реплику, не упоминая напрямую то, что они живут не на первом этаже и даже не на втором. А лезущего к ним в комнату Человека-паука было бы легко заметить, тем более днём. - А комендант - напыщенный индюк. Я не удивлюсь, если...

Он хотел сказать "если он в этом участвовал", но запинается, потому что мысль вдруг сменяется на несколько иную вариацию - "если он сделал это сам". Уставившись на вытянутые ноги Гордона, он пытается собрать воедино у себя в голове образ этого человека из тех разрозненных фактов, что ему известны, и тех обрывочных диалогов, что он с ним когда-либо вёл. Увы, ничего приличного и толкового у него не получается - то ли материала мало, то ли просто комендант у них - типичный представитель касты арендодателей, расползшейся по всей стране. И не важно, что они не в каком-нибудь Куинсе, а в подведомственном Университету учреждении, характер некоторых людей, видимо, напрямую вытекает из глубиной сути выбранной ими профессии.

Не исключено, конечно, что Филлип просто был к нему изначально предвзят из-за многочисленных отказов в расселении, данных ему и Гордону. Не без доли злорадства он представил себе лицо Уотерса, когда они вдвоём вваливаются к нему с щекотливым вопросом и заявлением о фактически совершённой в его владениях, прямо у него под носом, краже. Если, разумеется, он не участвовал в ней сам. Заодно эта реакция послужит хорошим тестом, позволяющим как раз выявить, так это или нет. Джеффрис даже может пригрозить вызовом полиции, хотя прекрасно понимает, что это не выгодно прежде всего ему самому.

Слишком многое вскроется. Слишком ненужное станет достоянием общественности - как минимум полиции и коменданта, да, но в их общежитии любые слухи распространялись со скоростью лесного пожара, а наиболее пикантные и спорные из них катастрофически быстро трансформировались в скандал. В принципе, то, что Филлип Джеффрис не обделял своим вниманием и представителей своего пола, вряд ли бы стало новостью номер один (хоть и существенно повысило его шансы на отчисление), а вот то, что объектом этого интереса был не кто-нибудь, а Гордон Коул...

Он поднимает глаза на причину своей болезни и источник мучений, но тот продолжает отстранённо пялиться в окно. Впрочем, Филлип сам не знает, зачем он смотрит на него сейчас. С секунду-другую он задумчиво изучает и без того знакомый профиль, после чего чуть склоняет голову на бок, а потом - на другой. С каждым движением головы, каждым градусом, на который та отклоняется от прямого положения, образ Гордона чуть расплывается на самых гранях - обычный эффект его искажённого травмой зрения, если бы при этом вновь сфокусированная картинка не менялась то едва-едва, добавляя образу Коула каких-то деталей или убирая оные совсем, то вполне ощутимо, даже меняя его позу.

То он так и сидит напротив, уставившись в окно; то смотрит прямо на Филипа; то он улыбается; то в гневе; то он знает - и это читается, чувствуется во всём - то абсолютно без понятия. Или вообще сидит и рисует прямо сейчас, прямо здесь. Он весь переливается, как те календари с голограммами, но самое дикое во всём этом калейдоскопе то, во что складывается картинка в крайнем левом положении головы. Из него он видит не только Коула, мирно сидящего на полу и что-то листающего, он видит себя радом с ним.

Закрыв глаза, Филлип делает медленный глубокий вдох. Он злится на себя, на своё зрение, на свой рассудок, на вселенную в целом, злится на Гордона - потому что это сумасшествие и идиотизм происходит у Филлипа всегда только с ним. Больше никто и никогда не расслаивается в его глазах, не путается в его сознании, не имеет столько невозможных и вместе с тем будто бы абсолютно реальных вариаций. Только он и Гордон. Каждый по очереди. Или оба вместе.

Он не знает - не хочет даже знать - какой из этого может напрашиваться вывод. Он не пытается его сделать, скорее он пытается заткнуть и проигнорировать всё то, что разом образуется у него в голове. Поэтому он открывает глаза снова и смотрит прямо на Коула - пусть шугается сколько угодно.

- Прежде чем мы пойдём к коменданту, - медленно и ровно проговаривает он, не уточняя, захочет ли вообще сосед к нему присоединяться, нужна ли ему эта компания, не будет ли лучше оставить всё, как есть. Равно как и не думая о том, в чём истинная причина его следующего полутребования-полупросьбы, в желании убедиться, что меж листов не спрятаны его снимки, или просто безнаказанно и под совершенно иным предлогом полистать эти рисунки. - Дай мне посмотреть твой альбом.

+1

8

Филлип отзывается резко и колко – Гордон вдруг понимает, что почти чувствует его слова на ощупь, как если бы ему совсем не нужен был слух, чтобы услышать Джеффриса.
Чтобы понять его.

Это странно – Гордон не в первый раз замечает подобное в их общении с Филлипом, хоть они и не очень часто коммуницируют в принципе. Коул не избегает его и не сторонится в прямом смысле этого слова – все-таки, как-никак, но они вынуждены проживать в одной комнате, и от этого факта никуда не деться.
Но даже если они не общаются, не произносят друг другу за весь день ни слова, Гордон все равно чувствует так, будто бы Филлип общается с ним, без участия слов.
Возможно даже, отчасти, сам того не замечая.

Это читается в движениях рук – в том, как Джеффрис нервно отбрасывает назад рыжую челку, чтобы лишний раз раздраженно сверкнуть глазами в сторону Гордона; как постукивает пальцами по парте, сидя на противоположном конце аудитории.
Это слышно в отзвуке его шагов по коридору, в смехе, обращенном совсем не к Коулу и услышанном им совершенно мимолетно.

А, возможно, Гордон придает всему этому слишком большое значение.

Реплика про коменданта вызывает вдруг улыбку и короткий смешок, который Гордон даже не пытается никак скрыть. Да и зачем?
На самом деле, Филлип кратко и емко выразил именно то, что сам Коул и думал о начальстве общежития. Для того, чтобы сформировать мнение о нем, понадобится и одного разговора с ним, а Гордону приходилось делать это уже четыре раза.

Коул и так понимает, что хотел сказать Джеффрис – окончание фразы повисает в воздухе, и Гордону кажется, что это предположение можно даже потрогать руками. Слишком оно явное и непрозрачное, хоть даже оно и не высказанное вслух – Гордон чуть хмурится и откидывает голову назад, упираясь затылком в спинку кровати.

Он не вполне уверен в том, что обшарил их комнату именно комендант – слишком уж это просто и слишком очевидно.
Слишком глупо.
Хотя, с другой стороны, а кто еще мог, не взламывая, пробраться в их комнату?

Гордон уже было открывает рот, чтобы задать этот вопрос, как вдруг –

Дай мне посмотреть твой альбом.

И Гордон чувствует, как все внутри замирает – и все вокруг как будто бы замирает тоже. А потом все резко проваливается куда-то вниз – в непроглядную пустоту.
С пару секунд он просто молча смотрит на Джеффриса – а на самом деле снова и снова проваливается. Но не в пустоту, нет – в эти невыносимо загадочные, пугающие и такие захватывающие зрачки. За эти несколько секунд Гордон судорожно пытается понять – знает ли Филлип что-то? зачем ему вдруг понадобились его рисунки? увидит ли он в этих рисунках что-нибудь, помимо очевидного?
Быть может то, скрытое от посторонних глаз, окажется таким же скрытым и для Джеффриса?

Но Гордон чувствует – каждый раз, когда Филлип задерживает на нем свой взгляд хотя бы на несколько секунд, ему кажется, что тот вынимает всю его душу, пробирается под самую подкорку.
Каждый раз он чувствует, как от этого взгляда по спине пробегает холодок, а солнечное сплетение скручивает так, что становится трудно дышать.
Джеффрис и сейчас смотрит на него так же – и Гордон с огромным трудом заставляет себя сделать глубокий вдох, потому что перед глазами уже начинают мельтешить разноцветные мушки.
Эти глаза просто что-то невозможное. Они в равной степени выворачивают все его нутро наизнанку и заставляют проваливаться в себя снова и снова.

Цепляться за этот взгляд снова и снова.
Эти глаза ощущаются как нечто очень и очень знакомое – то, что он рисовал еще в детстве.
То, что будет сопровождать его на протяжение многих лет.
То, что будет из раза в раз удерживать его на поверхности.
То, что он однажды потеряет и по чему будет до смерти скучать.


Сердце вдруг начинает колотиться, как бешеное – Коул переводит взгляд на тумбочку возле двери, где и остался альбом, а затем снова смотрит на Филлипа.
Хорошо, – пожав плечами, отвечает, наконец, Гордон, поднимаясь на ноги.
Так, как будто бы в этом нет ничего особенного.
Так, как будто бы ему абсолютно все равно.

Гордон лишь надеется, что он действительно не выдает себя сейчас с потрохами каждым своим очередным движением.

Быть может, Филлип просто хочет лишний раз удостовериться в том, что ты на самом деле ничего у него не спер?
В конце концов, это же обычные рисунки.
Ведь так?

Он не уверен до конца, так ли это.

Собственные ноги кажутся ватными, пока Гордон преодолевает короткое расстояние до тумбочки, хоть он и втайне надеется, что двигается более или менее естественно. А после, снова усевшись на то же самое место, он протягивает альбом Филлипу, в этот раз сам устанавливая с ним зрительный контакт.
– Все еще думаешь, что я взял снимки? Уж поверь, я бы выбрал более надежное место, – у Коула получается даже беззлобно улыбнуться уголком губ, после добавляя с усмешкой. – Или вдруг внезапно захотелось ознакомиться с моим творчеством?

+1

9

Немая сцена затягивается, и когда Джеффрис уже щурится, практически готовый снова встать и самостоятельно отправиться за тем самым альбомом, Коул оживает и говорит "хорошо". Затем лениво и так же неуклюже, как до этого проходил в комнату, тащится обратно к тумбочке у входной двери.

- Я даже не знаю, в чём ты льстишь себе больше, - показательно меланхолично отвечает ему Филлип, нацепляя на себя маску ленивой скуки и презрения. - В том, что считаешь, что догадался бы выбрать другое место, или в том, что называешь это творчеством.

Он принимает протянутую папку, нарочито выдёргивая её из рук соседа под самый конец. Фил очень старается вложить во все свои движения и слова как можно больше пренебрежения, практически граничащего с брезгливостью, лишь бы стереть эту ухмылку с лица Коула, лишь бы оттолкнуть его подальше и перестать видеть все его вариации. И вместе с тем какая-то часть его почти хочет, чтобы фотографии нашлись, вот прямо сейчас и здесь меж листов акварельной бумаги и той откровенной наждачки, на которой Коул обычно рисует углём.

Порой он видит, как просит Гордона что-то для себя нарисовать. Что угодно, может, даже портрет. "Титаник" ещё только должен выйти в далёком 1997 году, а сейчас его нет даже в планах, но он так и говорит - "Нарисуй меня, как одну из своих французских девиц", несмотря на то, что у Коула никаких ни французских, ни каких-то других девиц, разумеется, нет. Он рисует в основном натюрморты и природу - пару раз Джеффрис незаметно заглядывал тому через плечо, пару раз наблюдал за соседом, пока тот сидел и чирикал что-то в парке, через свой дальномерный фотоаппарат.

Конечно, то, что он сказал только что - не что иное, как пыль в глаза. Не только Коул мог и должен был считать все эти готовые и не очень рисунки творчеством. Глубоко в душе Филлип сам был уверен, что даже самые незаконченные его наброски и скетчи на самом деле имели куда больший художественный вес и смысл, чем любая, даже самая осмысленная его фотография. Это совершенно иной способ восприятия, переработки и выражения. Любой рисунок всегда несёт отпечаток внутреннего мира художника, такой, который никогда ни при каком желании нельзя вложить в фотографию в силу фундаментальной разницы процессов. Если быть перед собой до конца честным, то из них двоих Коул был настоящим творцом, а Джеффрис - всего лишь относительно искусным вором.

Возможно, часть его даже надеется найти среди рисунков что-то помимо потерянных фотографий. Возможно, даже себя. Но всё, что там есть, это пачкающиеся углём бесконечные деревья - размашистые, аляпистые, осыпающиеся хвоёй и тычущие в глаза голыми костлявыми ветками. Лес, океан, какие-то горы, их вчерашний ужин, вид из окна, ива, отражающаяся в поверхности озера, снежинки и облака, лужа, покрывающаяся тонкой коркой льда. Он листает их быстро, стараясь не задерживаться и не вглядываться, не искать дополнительный смысл и не любоваться плавностью линий, пока не натыкается на самый яркий рисунок в альбоме. Тот против воли заставляет Филлипа буквально запнуться о себя, чуть сощурившись и непроизвольно моргнув глазами - сочные и насыщенные оранжевые цвета обжигают сетчатку и практически отпечатываются на ней причудливыми завитушками, в которые сложилась апельсиновая кожура, как если бы он смотрел прямо на солнце.

На мгновение он задумывается - а не играло ли с ним зрение те самые шутки всё это время? Насколько увиденное им соответствует объективной реальности? И если бы среди всех этих пейзажей и прочей ерунды было что-то стоящее, что-то нужное, видел бы он это вообще? Ещё немного и он замотает головой - нет, не может быть.

Филлип захлопывает альбом после небольшой заминки и откладывает его в сторону, не трудясь возвращать пока владельцу. С секунду-другую барабанит по нему пальцами, словно размышляя о чём-то, а на самом деле мысленно снова и снова возвращаясь к ярко-оранжевой, почти тёплой на ощупь кожице апельсина.

- Ладно, - наконец резюмирует он, вместе с тем словно бы разделяя текущий момент на некие фигуральные "до" и "после", и поднимается наконец на ноги, затем неожиданно даже для себя самого протягивая Гордону руку. - Идёшь?

Отредактировано Phillip Jeffries (14.02.18 15:46)

+1

10

Гордон лишь улыбается уголком губ в ответ на реплику Филлипа, которая едва ли не сочится язвительностью.
В общем-то, он и не знает, что ответить на это – потому что, на самом деле, никогда в принципе не задумывался над тем, насколько же ценно то, что он чиркает у себя в альбоме время от времени. Возможно, что ни для кого больше все эти условные творения и не несут какой-то очень уж значительной ценности – да и Коул совершенно ни на что не претендует, если так подумать. Многие из тех, кто иногда заглядывает ему через плечо, чтобы взглянуть на процесс создания очередной зарисовки, наперебой твердят о том, что не ту специальность он выбрал – ему бы стоило податься в какой-нибудь художественный колледж вместо вот этого вот всего.


Но никто не знает, что таким образом Гордон лишь пытается расставить по местам свое собственное сознание, которое временами так и норовит расползтись в разные стороны, растечься, как акварель по холсту, как уродливая в своей резкости клякса, образовавшаяся на белоснежном листе бумаги.
Картинок в голове так много, что уместить их все в черепной коробке невероятно сложно.
А Филлипа во всех этих картинках невероятно много – каждая даже самая маленькая деталь буквально кричит о его присутствии в каждой линии и в каждом штрихе.

Гордон думает – Джеффрис обязательно заметит, вот-вот, как только чуть получше приглядится.
Потому что это невозможно не заметить.
Потому что сейчас Филлип практически в буквальном смысле заглядывает ему в душу.

Коул наблюдает за выражением его лица боковым зрением, отмечая нарочито пренебрежительный взгляд – будто бы Гордон сам насильно заставил его рассматривать свои рисунки. Он знает, что в других версиях он и правда показывает свои зарисовки Джеффрису – и то не кривит лицо, не смотрит в ответ с раздражением –

а в одной из версий, которая то и дело является Коулу во снах, Филлип и вовсе просит нарисовать его портрет – то ли в шутку, то ли всерьез. Гордон не может понять точно, потому что так и замирает, сжав в пальцах растушевку для угля – потому что Джеффрис снова застал его врасплох, подкравшись со спины и практически прошептав на ухо, заставляя поежиться.
И в итоге этим же вечером тот усаживается на свою кровать – прямо напротив Гордона – тому приходится собрать все силы для того, чтобы совладать с самим собой.
Потому Филипп сидит перед ним практически без одежды – если таковой можно считать легкий халат из китайского шелка, который совершенно не вяжется со всей этой обстановкой университетского общежития.
Джеффрис в принципе не вписывается ни в какую обстановку и атмосферу – временами Гордону кажется, что тот вовсе не из этого мира. Вовсе не с этой планеты, а попал он на Землю в далеком сорок седьмом, когда на всю страну гремел розуэльский инцидент.
Коул всегда подозревал о том, что на самом деле правительство умело скрыло факт крушения неопознанного летающего объекта, подменив эту новость сообщением о разбившемся метеозонде.

Так или иначе, но портрет всегда остается незаконченным.
В своих снах Гордон снова и снова чувствует, как под ними шуршат и сминаются в хлам альбомные листы, раскиданные по всей кровати. Все ощущается настолько реально – трудно поверить в то, что это всего лишь сон.
Потому что это было на самом деле. Это происходит сейчас. И оно когда-нибудь произойдет – просто еще не пришло время.
Губы Джеффриса яркие и без всякой морковной помады – и тоже оставляют на коже Гордона отметины, которые потом будут сходить по нескольку дней.

Просыпаться после таких снов – словно вырываться из лап кошмара. Ощущения практически те же – из раза в раз Гордон подскакивает на постели, чувствуя, как дыхание скрутило в солнечном сплетении.
Это можно было бы назвать кошмаром, если бы не вспотевшие ладони и не тягучее возбуждение в низу живота.
Это действительно какой-то невероятно изощренный кошмар.


Филлип замечает это. Это длится всего лишь полторы секунды, но не заметить это невозможно – как Джеффрис едва ли не вздрагивает, в очередной раз перевернув страницу альбома.
Гордон уже и не помнит, когда именно сделал эту зарисовку, но помнит, что в тот день волосы Филлипа были такими же яркими, как и апельсиновая кожура. Или же все было наоборот.
Джеффрис замирает именно на этом рисунке – а потом в следующую секунду резко захлопывает альбом, не найдя там ничего. А искал ли он вообще что-то? Быть может, он нашел?

Но Филлип ничего не говорит – по крайней мере, на этот счет.
Филлип лишь произносит «ладно» – а затем резко встает с пола. И следом делает нечто из ряда вон – нечто настолько неожиданное, что Коул поначалу теряется на пару секунд.
Еще мгновение он смотрит на протянутую ему ладонь – и берет Джеффриса за руку, поднимаясь на ноги.
На пару секунд они вдруг оказываются очень близко к друг другу – Гордон невольно сглатывает, а затем опускает глаза вниз, глядя на их ладони.

У тебя пальцы как у пианиста, – вполголоса говорит Коул, на мгновение сам удивляясь тому, что он вообще произнес это вслух. Ему до последнего кажется, что это прозвучало лишь в его голове, но отзвук собственного голоса словно бы разносится по углам комнаты и резонирует от стен.
У Филлипа пальцы как у пианиста – совсем не такие, как у Коула. И ладонь у него прохладная – или же это у него самого жар?

Кажется, Гордон отпускает ладонь Джеффриса спустя целую вечность – но Филлип так и не успевает что-нибудь сказать. Коул прочищает горло, а затем берет с кровати пальто – комендант находится в другом корпусе, до которого можно добраться только через улицу.

– Вообще, если так подумать, – начинает Гордон, уже когда они выходят в коридор и он лишний раз проверяет, закрыл ли он дверь, – теоретически мотив украсть эти фотографии мог быть у того, кто считал их в какой-либо степени… скажем так, компрометирующими. Я ни на что не намекаю и ни в чем не обвиняю, – спешно добавляет он, взглянув на Джеффриса и попутно наматывая шарф на шею, – но так хотя бы можно очертить круг возможных подозреваемых.

+1

11

До него доходит смысл собственных действий только когда рука уже протянута, и в некотором роде обратной дороги нет. Конечно, ничто на самом деле не мешает ему отдёрнуть руку сейчас и сделать вид, что ничего не было. Или наоборот - сделать это показательно, мол, нет уж, Гордон, руки я тебе не подам. Но Филлип не делает ни того, ни другого, продолжая спокойно ждать, пока точно так же (только внешне) опешивший сосед наконец отреагирует.

Сейчас в комнате только они, только текущие. Нет никаких дополнительных вариаций и наслоений. Филлип до сих пор не знает, что он видит в такие моменты - то, что было, что могло быть или что есть в каких-то других вселенных и местах? Или то, что должно произойти здесь так или иначе, вне зависимости от его желаний - хотя он сам не уверен в них - и выбора? Предопределённость? Неизбежность? Бессмысленность? Если он не шизофреник, каковым привык себя считать, то что это?

Он не отдёргивает руку, потому что Гордон - его триггер. Потому что однажды надо разобраться с этим вопросом раз и навсегда. Потому что версии, где они хотя бы просто дружат, нравятся ему куда больше всех остальных. Больше, чем эта холодная и бессмысленная по сути своей вражда. При всём своём раздражении и презрении, он ничего не имеет против Коула как такового - ничего конкретного, ничего из того, с чем нельзя было бы справиться. И наоборот - ему нравятся его растрёпанные каштановые волосы, нравится уют его свитеров и художественная небрежность, с которой тот обматывает вокруг шеи свой дурацкий шарф, нравятся пятна угля на пухлых пальцах, отстранённый или сосредоточенный вид, с которым тот рисует, слегка пугающие темы, что он поднимает на парах по философии и странные комментарии, что он порой внезапно выдаёт на всех остальных.

Так что нет, Джеффрис так и держит руку, пока не дожидается ответного действия - ему интересно. Они никогда до того физически не контактировали подобным образом - может, редкие случайные толчки, но ничего похожего - и Филлип отчего-то ждёт, что рука Коула будет прохладной, влажной и неприятной на ощупь. Но та тёплая и сухая, неожиданно твёрдая и уверенная в большой контраст с его внешним видом и общим производимым впечатлением, в контраст его собственных почти ледяных пальцев. И ни один из них почему-то не торопится разрывать этот контакт.

На краткий миг они почти оказываются нос к носу, и Гордон почти сразу опускает глаза, а вот Филлип продолжает бесстыдно разглядывать его и неожиданно для себя замечает лёгкий румянец, проявившийся у соседа на щеках. Картинка перед его глазами всё продолжает оставаться цельной, и это величайшее облегчение. Но вот его сосед решает всё-таки открыть рот и сказать что-то, однако Джеффрис в первое мгновение не уверен, что расслышал его правильно.

Сперва ему кажется, что теперь не только картинка, но весь мир, всё его восприятие утратило синхронизацию, и он видит, как Гордон открывает и закрывает рот, но то, что доносится до его ушей, совершенно не похоже на те фразы и комментарии, которыми они обычно обмениваются в редкие моменты своих своеобразных "диалогов". "У тебя пальцы как у пианиста" звучит так тихо и вместе с тем так оглушающе громко, что Филлипу едва не закладывает уши, а Вселенная вокруг него трескается и раскалывается на миллион мелких частей.

"Я раньше играл на гитаре", - хочет сказать он в ответ, хочет настолько сильно, что повторяет эту фразу у себя в голове снова и снова, словно выдавливая её на белый свет. Он даже почти слышит собственными ушами, как произносит её, но в реальности его губы остаются такими же сжатыми, такими же тонкими, а глаза - такими же прикованными к Коулу, пока тот наконец не отпускает его руку и не разрывает этот контакт.

[indent] Я раньше играл на гитаре.
В ушах у него всё ещё стоит оглушающий и дезориентирующий звон осыпающихся на пол осколков.
[indent] Ещё дома, в Лондоне. Даже левой рукой.
От него зудят барабанные перепонки и першит горло.
[indent] А ещё, говорили, что неплохо пел.
Но это ведь всё не имеет уже никакого значения, правда?

Филлип молчит, пока Коул снова подцепляет со своей кровати пальто, молчит, пока тот идёт до двери. Даже когда он собирает свои собственные вещи - то самое не шибко тёплое, зато очень стильное дизайнерское пальто с высоким воротником и никакого шарфа, - он всё равно молчит. И почти не смотрит на Гордона, только берёт с пола свой небольшой планшет со всякой условно необходимой мелочью и вешает его через плечо.

Комнату закрывает Гордон и даже умудряется сообразить проверить замок на второй раз, хоть и начинает болтать почти сразу же, стоит им выйти в коридор. Здесь яркий, режущий глаза свет и совершенно другая атмосфера - чужая, более разряженная, стерильная по части возможных содержаний в ней чувств и эмоций. Там, в стенах их комнаты, всё ощущается совершенно иначе. Загадочным. Настоящим. Близким. Таинством. Коридорный же свет растворяет и намёки на это, заставляя осуждающе задравшего к потолку голову Филлипа сощурится и накрыть рукой пострадавший глаз.

- Не намекает он, - бубнит Джеффрис, запахивая пальто и приподнимая воротник, а потом засовывая руки в карманы - перчаток у него тоже нет. С минуту они идут по коридорам и спускаются по лестнице молча. Их сопровождает лишь звук шагов и шарканье обуви, их собственной и попадающихся навстречу студентов. И только когда за ними уже захлопывается дверь общежития, а в лицо ударяет морозный воздух, он всё-таки решается, глядя, правда, при этом куда-то в сторону и едва ли не морщась, как от зубной боли. - Некому было счесть их компрометирующими, потому что их никто не видел... Об их существовании в принципе мог знать только ты, потому что ты со мной живёшь.

+1

12

Морозный воздух настолько колючий, что когда Гордон на мгновение забывается и вдыхает его ртом, ему кажется, будто изнутри горло будто бы иголками раздирает. Он коротко откашливается и сильнее закутывается в шарф – нынешний ноябрь как будто маскируется под декабрь. Не хватало еще подхватить ангину перед самыми экзаменами.

Голос Джеффриса не менее колючий – каждое его слово как будто бы трещинками прорезает воздух вокруг них. В колючем голосе Филлипа слишком много всего, начиная от злости и раздражения и заканчивая неподдельным непониманием.
Вся эта ситуация теперь и Гордону кажется какой-то до невероятия странной – какие-то фотографии, которые никто не видел, понадобились вдруг неизвестно кому. Причем понадобились так сильно, что этот некто каким-то образом пробрался в их комнату, умудрившись не взломать замков, а прокрасться незаметно для всех и так же незаметно выкрасть эти несчастные фотографии.
Слишком много неопределенности, слишком много непонятного – хотя сама по себе ситуация совершенно незамысловатая, хоть и крайне неприятная. Во всей этой суматохе Гордон даже не успел проверить – а не пропало ли что-нибудь у него самого? Но он почему-то уверен в том, что даже если бы и решил проверить сохранность своих вещей, то те все равно оказались бы нетронутыми – не считая бесцеремонного вмешательства Джеффриса в установленный Гордоном порядок.

Коул бросает короткий взгляд в сторону Филлипа – тот в своем темном пальто не по сезону мог бы сойти за какого-нибудь нахохлившегося ворона, если бы не яркие рыжие волосы, которые особенно ярко выделяются на фоне пасмурной погоды.
На мгновение Гордону в голову приходят ассоциации с какой-то диковиной экзотичной птицей, обитающей только в теплых странах и неизвестно как попавшую в эти ноябрьские морозы.

– Ну, вообще, это не я с тобой живу, а мы вместе живем в комнате, – не удержавшись от этой ремарки, произносит Коул, многозначительно взглянув в сторону Джеффриса. – А насчет фотографий… Как видишь, кому-то все-таки было известно об их существовании. Не могли же они просто испариться.

Гордон вдруг думает – а были ли вообще фотографии?
В голове отчего-то проскальзывает именно эта мысль – и Коул вновь обращает свой взгляд на Филлипа, в этот раз задерживаясь на нем чуть дольше.

Может быть так, что Джеффрис каким-то образом перепутал, и именно здесь фотографий действительно нет. А где-то они есть – в каких-то других версиях и вариациях.

Эта мысль возникает в голове на краткое мгновение – и так же быстро ускользает дальше.
Потому что это – уже за гранью. Это не так-то просто принять, не так-то просто поверить в то, что такое действительно может быть – хотя подобные мысли то и дело возникают у Гордона где-то на самой периферии сознания.

Но нет.
Конечно же, фотографии были и есть где-то сейчас – иначе бы Филлип так не психовал. Джеффрис хоть и резковатый и хаотичный, но в целом его можно назвать довольно сдержанным. Особенно сейчас, когда он, засунув ладони в карманы пальто, должно быть, сосредоточенно о чем-то размышляет, нахмуренно глядя вперед. Филлип, может, и кажется временами странным – а его необычные глаза иногда заставляют лишний раз невольно задумываться об этом – но он точно не какой-то сумасшедший и буйнопомешанный.

Однако Коул не исключает того факта, что порой эти варианты реальности можно спутать.
У него самого иногда такое случается.


Дорога до соседнего корпуса занимает всего лишь от силы минут пять – в этом здании располагается администрация колледжа, в частности нужный им кабинет коменданта. Этот корпус тоже ощущается каким-то полуживым – в выходные здесь тоже бывает не так уж и много народу, но обычно комендант на месте практически всегда.
Однако Гордон с Филлипом натыкаются на закрытую дверь и на не подающий никакие признаки жизни кабинет. Для верности Коул еще раз одергивает ручку, но спустя пару секунд не остается никаких сомнений в том, что дверь заперта.

– Вам нужен Коллинз? Его сегодня не было, – выглянув из соседнего кабинета, подает голос профессор Эмерсон – их преподаватель по философии – а затем добавляет, опершись плечом о дверной косяк и поправив на носу очки: – Добрый день, джентльмены.
– Здравствуйте, – кивнув, отзывается Гордон, а затем, кинув короткий взгляд в сторону запертого кабинета, спрашивает: – А вы точно уверены, что коменданта сегодня не было?
– Совершенно точно уверен. Он еще вчера сорвался посредине дня по какому-то срочному делу – кажется, что-то с родственниками, – неопределенно махнув рукой, отвечает профессор, после глядя поочередно на Филлипа и Гордона: – А вам что-то было нужно?
Нам… – начинает было Коул, но затем делает паузу, коротко взглянув в сторону Фила. В голове вдруг что-то щелкает, и он в итоге произносит совсем не то, что, возможно, собирался сказать полсекунды назад: – На самом деле, ничего особенного, профессор… Я думаю, это может и подождать, – а затем снова взгляд на Джеффриса: – Да же, Фил?

Отредактировано Gordon Cole (18.02.18 19:47)

+1

13

Не могли же они просто испариться.

Филлип фыркает, даже не удостоив Гордона взглядом или какой-то ремаркой в ответ на поправку. Эти мы и вместе вообще слабо применимы к ним двоим в его понимании. Быть может, если "мы" ещё кое-как и можно было прицепить в виду совершенно объективных лексических причин, то использовать по отношению к ним слово "вместе" было просто дикостью. Впрочем, не меньшей дикостью звучали для него теперь и собственные слова - ты со мной живёшь. Ну что за бред, в самом деле, Филлип? Нельзя было построить фразу более адекватно? "Мы живём в одной комнате", например?

Не могли же они просто испариться.

И теперь, медленно выпустив через рот крупное облако пара, Филлип хмурится и не без бегающего по спине холодка задумывается - ведь не могли? Вернее, даже не так. Были ли фотографии? Потому что да, его "Лейка" никуда не делась, как и все остальные камеры и даже бумага и реактивы (они попадались ему под руку, пока он переворачивал комнату вверх дном), но что он снимал? Может, действительно, в этой реальности он и правда был обычной пустышкой, и не существовало никаких других снимков сверх тех, что он делал на публику? Делал ли он вообще что-то даже на публику? В процессе поисков ему не попался ни один негатив.

Это было по-настоящему жутко - вот так резко и полностью потерять уверенность в том, что было реально, а что - нет. Не понимать, где начинается игра его воображения, а где ей наступает конец, и в чём на самом деле причина такого непонимания - в спутанных вселенных или спутанном сознании? Что, если он действительно всего лишь в конец поехавший псих?

- Не смотри на меня так, - вдруг резко бросает он, не глядя даже на Коула, пока они идут по полупустым дорожкам от одного здания красного кирпича к другому, вороша ногами прелую опавшую листву. - Они настоящие, ясно?




Дверь чёртового коменданта оказывается заперта, а кругом, как на зло, ни одной живой души, чтобы узнать, когда тот ушёл и когда может вернуться. Гордон несколько раз - для верности или от нервов? - дёргает ручку, но та не меняет своего мнения и так и не поддаётся. Филлип продолжает стоять рядом молчаливой статуей нахохлившегося снегиря - образ дополняется всё ещё розовыми с мороза щеками и хмурым взглядом куда-то вовнутрь себя. Он пока не знает, что делать дальше, как реагировать и вести себя. Вернуться обратно, убрать комнату, послать Коула подальше и завалиться в какой-нибудь бар? Забрать у Патрика пакет с теми цветными таблетками и закинуться парочкой, пока не уйдёт стресс, а все эти проклятущие вселенные не смажутся в один хаотичный клубок, начисто лишённый понимания и смысла? Потрахаться с кем-нибудь?

Из этого порочного круга мыслей его выдёргивает неожиданно знакомый голос - профессор Эмерсон окликает их, высунувшись из своего кабинета, видимо, на шум щёлкающей ручки. Выглядит он совершенно обычно, расслаблено и при этом так, будто они отвлекли его от каких-то не слишком важных, но всё же научных дел. Свитер, очки, поза - всё говорит о чём-то таком, о нарушенном уюте и библиотечной пыли, висящей в тусклом свете ламп.

Он предельно вежлив и говорит только по делу. Общается с ним исключительно Коул - у самого же Филлипа словно бы язык отмёрз на морозе или вышли из строя голосовые связки. Он только смотрит, впитывает, слушает, так и не расслабляясь, не вынимая из карманов рук и даже боясь пошевелиться лишний раз, чтобы не вызвать надломов в реальности.

- А вам что-то было нужно? - наконец звучит самый решающий вопрос, и Джеффрис внутренне напрягается, когда Коул уже разевает свой рот, чтобы и на это, судя по всему, дать исчерпывающий ответ.

Однако, в этот момент происходит что-то странное: Гордон запинается после первого же слова и, тряхнув головой, вдруг даёт заднюю, мол, нет, ничего особенного и вообще оно может подождать. Сам же он напрочь игнорирует это фамильярно-наглое "Да же, Фил?" и делает шаг вперёд.

- Профессор Эмерсон, у вас не будет сигареты? - доверительным тоном, чуть понизив голос, словно он делится тайной, вдруг выдаёт Филлип. - С утра страсть как хочу курить, а свои я, наверное, забыл в библиотеке.

С минуту опешивший от такого неожиданного поворота событий или вызывающей наглости студента Уолт Эмерсон молча разглядывает рыжего студента с ног до головы, а потом наконец хмыкает.

- Строго говоря, как ваш преподаватель я не должен потакать подобным порокам и даже наоборот - обязан призывать вас одуматься и отказаться от пагубной привычки, - медленно проговаривает мужчина, отлипая от дверного косяка. - Но ведь мой отказ  и небольшая лекция не заставят вас пересмотреть своё поведение?

- Разумеется, нет, сэр, - с лёгким оттенком иронии отзывается тот, как будто бы старательно пряча улыбку. - Ваш отказ станет лишь отсрочкой. Досадной, но мелкой заминкой на моём пути к сознательному саморазрушению.

- Вам когда-нибудь говорили, Филлип, - так же медленно и теперь чуть более серьёзно отзывается Эмерсон, снимая очки и скрещивая на груди руки, - что бывает крайне сложно понять, иронизируете ли вы или наоборот обескураживающе серьёзны?

- Постоянно, сэр, - коротко отвечает Джеффрис.

И по его лицу в первое мгновение совершенно невозможно понять ничего - именно так, как и сказал до того профессор. Это мгновение острейшей грани: с одной - повеса и клоун, прожигающий жизнь балбес-Джеффрис, которому то ли так невероятно везёт в учёбе, то ли все преподаватели и результаты у него попросту куплены, а с другой... С другой та сторона, которую никто до этого момента прежде не то что не видел - о ней даже не подозревал. Проницательный, хитрый и осторожный, наблюдательный и даже в каком-то смысле опасный Джеффрис, который понимает много, слишком много, гораздо больше, чем он, может быть, даже сам хотел бы понимать.

Спустя секунду он улыбается своей широкой и дурацкой улыбкой, которая не нравится даже ему - потому что она придаёт его лицу глупое выражение, потому что открыто демонстрирует его острые, словно акульи, зубы. Зато она идеальный инструмент и прекрасно делает своё дело - то самое ощущение грани исчезает, рассыпается осколками, развеивается дымом, будто ничего и не было. Снова просто позерство, за которым пустота. Конечно же, он всего лишь богатенький клоун, разве могут у разумного человека возникать в этом сомнения?

Профессор чуть усмехается и качает головой, а потом снова скрывается в своём кабинете, видимо, чтобы взять сигареты. И стоит только двери за ним захлопнуться, Джеффрис тут же оживает и два резких движения оказывается возле двери коменданта, присев на корточки и внимательно разглядывая замочную скважину. Затем так же молча он достаёт из своего казавшегося таким же бесполезным, как и это подобие пальто, планшета какой-то небольшой предмет и, приставив тот к здоровому глазу, несколько раз щёлкает. 

Предмет - миниатюрная шпионская камера для макросъёмки. Удивительно, чего только не под силу достать избалованному мальчишке, у которого благодаря фамилии есть и связи, и денег куры не клюют. Рядом продолжает топтаться не просто удивлённый, но уже почти охреневший Коул. Вместо лица у него, наверняка, уже одни сплошные вопросы или, может быть, ворох каких-нибудь идиотских комментариев, но у Джеффриса в распоряжении всего-то какие-то считанные секунды, растрачивать которые на объяснения нет ни желания, ни смысла. Поэтому он надеется, что у того хватит мозгов на данном этапе просто подыграть и сделать вид, как оно всё же умудрился до этого.

Когда Эмерсон выныривает обратно в коридор с початой пачкой Morley, Филлип уже снова практически на том месте, на котором был до того, удачно маскирует проваленную попытку незаметно спрятать камеру за попыткой достать зажигалку - ещё секунда-две и Фил выуживает из планшета свою чёрную Zippo, на которой выгравирован золотой дракон.

- Вы настоящий спаситель, профессор, - рыжий полон жажды и благодарности, у него даже пальцы подрагивают, когда он берёт из протянутой пачки сигарету, мнётся и неуверенно выдёргивает ещё одну, кивая Эмерсону и тут же засовывая её за ухо. На будущее.

- Да, но никому об этом не говори, -  в показной строгости тот тычет в Джеффриса указательным пальцем.

Филлип трясёт своей рыжей шевелюрой, кивая в знак понимания и обещания, а потом коротко прощается и, подцепив Гордона под руку, разворачивает его и почти силком тащит к выходу. Гордон тянет рукой, пытаясь вырваться, но Джеффрис только сильнее прижимает его к боку и тихонько шикает.

- Не дёргайся, - перейдя на едва различимый шёпот, выговаривает он. - Просто иди. У Коллинза нет никаких родственников - я навёл о нём справки, когда он отказался расселить нас во второй раз. Хотел простимулировать, но стимулировать оказалось некого.

- И ваши доклады по античным философам я жду в понедельник, - кричит Эмерсон им вслед.

+1

14

Все происходит за какую-то секунду.
Всего лишь секунду назад Филлип стоял где-то позади, безучастный ко всему происходящему – а теперь…

Гордону кажется, что он смотрит какой-то спектакль – потому что Джеффрис сейчас не просто бесстыдно и нагло выпрашивает сигарету у профессора.
Джеффрис играет – и ему не хватает только шаркнуть ножкой, чтобы дополнить весь образ, который как будто бы рвется у него из всех щелей.
Филлип играет – и Коул пока что может предположить правила этой игры лишь отдаленно. Потому что понимает, что не может оторвать взгляда. Не может перестать… любоваться?
Фил играет – и хоть Гордон и понимает это, но все равно как будто бы и сам на пару с Эмерсоном попадает под действие этих чар.
Он вдруг задумывается – а сколько еще существует таких личин? Какой из этих Филлипов настоящий? Или, может быть, все гораздо проще – и настоящие они все?

Меняется все – поза, интонации в голосе, жесты. Он же не нахохлившаяся рыжая птица в черном пальто – и Гордон только и может сейчас, что наблюдать за ним, чуть приоткрыв рот от едва скрываемого удивления.
Потому что не хочет разрушить эту тонкую паутину игры, которой Джеффрис сейчас оплетает профессора.

Этот Филлип новый для Коула – потому что он еще не видел его таким. По крайней мере в данной версии реальности. И несмотря на всю эту новизну образа Гордону все равно кажется, что такого Джеффриса она уже видел. Или еще увидит?
Коул понимает – еще немного и все это опять наслоится друг на друга, а потом будет крайне проблематично определить, что именно текущее; проблематично отделить одно от другого и перестать путаться.


Что Гордон знает абсолютно точно – так это то, что у Филлипа Джеффриса самая странная, немного пугающая, но, несомненно, красивая улыбка.
Внезапность этой мысли едва ли не выводит из равновесия – но именно в этот момент профессор скрывается за дверью своего кабинета. А уже в следующую секунду Коул едва ли не лишается равновесия в буквальном смысле – потому что Фил вдруг срывается с места, едва не задев Гордона, а затем присаживается у двери кабинета коменданта, аккурат напротив замочной скважины.
Сперва Коул не улавливает, что тот делает. А когда, наконец, до него доходит, Филлип уже как ни в чем ни бывало стоит там же, откуда же пару секунд стремительно сорвался – за мгновение до возвращения Эмерсона.
Тот ничего не заметил. Все сыграно как по нотам – хоть и на вкус Гордона немного клишировано.
Но если оно принесло свои плоды, то какая, собственно, разница, какая именно степень оригинальности?

И в тот момент, когда и сам Коул собирается сказать что-нибудь, дабы внести хоть какую-то свою лепту в весь этот спектакль, Филлип вдруг хватает его под руку и тащит к выходу – наверное, чтобы он вдруг не успел чего-нибудь ляпнуть и все испортить.
Гордон сперва теряет от возмущения дар речи и рефлекторно пытается вырваться – но Джеффрис вдруг шепчет ему практически на ухо. Джеффрис в принципе оказывается близко – почти так же, как и некоторое время назад, когда прижимал его к двери и почти готов был задушить.
Сейчас же все ощущается совсем иначе – и Коул чувствует, как от этого шепота мурашки ползут по спине ледяной волной.
Смысл сказанного доходит не сразу, а с опозданием в полсекунды – у Гордона невольно расширяются глаза, когда понимает, что именно ему только что поведал Джеффрис – и потому он инстинктивно поворачивает голову в его сторону, чувствуя, как его рыжие волосы почти щекочут ему нос. Коул коротко облизывает свои губы, пару секунд бесстыдно разглядывая профиль Филлипа, а затем, вздрогнув от голоса Эмерсона, оживает и отзывается на брошенную им вслед фразу:

– Да, конечно, сэр, сдадим точно в срок!

Хотя сейчас Коул едва может вспомнить, что именно за доклад и сделал ли он его вообще.
Цепкие пальцы Филлипа держат его под локоть так крепко, словно тот боится, будто бы Гордон в любую секунду обратится в бегство. Но он теперь неожиданно для самого себя понимает – они теперь стали сообщниками. В чем – пока до конца не ясно.
Филлип шагает быстро – и на крыльце они из-за этого едва ли не спотыкаются, но Гордон успевает ухватиться за перила. Он вообще не понимает, зачем Джеффрис его до сих пор держит, ведь уже в этом нет никакой необходимости – и в этот момент тот, словно прочитав мысли Коула, отпускает его, продолжая идти рядом.

Меж тем, у Гордона к Филлипу огромное количество вопросов – примерно вагончик и маленькая тележка. Но в тот момент, когда они уже находятся на улице и останавливаются на безопасном расстоянии от посторонних ушей, чтобы перевести дух, Коул, наконец, решается начать:
– Не буду выяснять, как именно ты хотел… простимулировать Коллинза, – и откуда у тебя эта камера. –  Но с Эмерсоном вышло просто отлично, – не скрывая улыбки, произносит Гордон, а затем добавляет, чуть ослабляя шарф, потому что чувствует, как кровь прилила к лицу – хоть и они с Филлипом даже не бежали: – Мы теперь проявим эти снимки?

+1

15

- Как будто я бы тебе сказал, даже если бы ты стал выяснять, - тут же огрызается Филлип, отпустив наконец Коула и уже прикуривая сигарету.

Пусть он и выпросил её в качестве отвлекающего манёвра, но это не значит, что он позволит добру пропасть. Morley, может, и не самая эксклюзивная и выдающаяся марка, но многим лучше большинства тех, что он обычно стреляет на тусовках или просто у прохожих на улице. На самом деле собственные пачки у Филлипа ссобой, и ценник на них, разумеется, больше, чем на блок этого самого Morley, но... есть что-то такое в том, чтобы жить от и до - от одной не своей сигареты до другой. Это словно бы придаёт его образу некоей трагичности, обречённости. В его собственных глазах, разумеется, потому что, пожалуй, больше и некому смотреть.
К тому же здоровая доза никотина и привычного ритуала ему сейчас вовсе не помешает.

- Мы? - он хмурится, глядя на своего соседа так, будто тот только что сморозил невероятную чушь.

Хмурится и потому что это идиотизм, и потому что части его неожиданно приятно слышать такую формулировку. Он не привык к подобному - у него никогда до этого не было столь полноценного, столь чёткого и буквально физически ощутимого "мы". Но вместе с тем часть его всё равно противится. Стоит им выйти на воздух снова и остаться без свидетелей, как он снова становится "собой". Хотя, по сути, просто надевает другую маску, предназначенную лично для Коула - с ним он точно так же играет, но играет уже лишь на половину. Просто потому что вечно быть в образе утомительно и надоедает, он устаёт, как и любой человек, быть кем-то другим, напрочь забывая о том, какой он на самом деле. Одинокий. И напуганный.

- Нет никаких "мы", Гордон, - Джеффрис обхватывает себя одной рукой и упирает в неё локоть второй. Медленно затягивается и выпускает клуб дыма, глядя куда-то вдаль и чуть щуря левый глаз. - Можешь идти по своим делам. Убрать свою часть комнаты, если хочешь. Я разберусь со всем этим сам. Если вообще есть, с чем разбираться. - По сути всё уже сказано, но парень всё-таки дошёл с ним до этого корпуса и даже не сдал его Эмерсону. Дважды. Может, он и заслужил хотя бы подобие благодарности. - Фотографии - нет. Пока достаточно того, что они есть. Его замок тоже не взломан... И я пока не знаю, что это значит.

Следующие секунд двадцать он молча курит, всё так же щуря глаз с неподвижным зрачком, словно бы инстинктивно защищая его от возможного попадания дыма. Пальцы замерзают до боли почти моментально, но он не подаёт виду - слишком привык. А, может быть, именно этого он и добивался целенаправленно. Если так подумать, то замёрзшие пальцы, холодное пальто, отсутствие даже намёка на головной убор - всё это в купе с сигаретами, алкоголем и веществами, всем его образом жизни было всего лишь ещё одной составляющей того самого пути к саморазрушению, которым Филлип не просто шёл - бежал, сломя голову.

- Мне надо попасть внутрь, - вдруг выдаёт он абсолютно ровным голосом, начисто лишённым какой-либо интонации, всё так же глядя куда-то в даль. Он скорее уверен, что просто думает об этом, но присутствие Коула меняет что-то фундаментальное, и в итоге оказывается, что он и думает теперь вслух. Очнувшись от звука собственного голоса, он словно бы оживает и фокусируется наконец на Гордоне. - Попасть в кабинет Коллинза. Может, там что-то есть.

+1

16

Нет никаких «мы».

И на секунду Гордону кажется, что Филлип забыл сказать «пока», пускай и для него это мы в данном отрезке реальности кажется чем-то абсолютно немыслимым.
Но он знает, что так бывает не всегда.

И, возможно, минут двадцать назад Коул бы так и сделал – ушел бы по своим делам, не заморачиваясь тем, что там у Джеффриса (хоть теперь этот вариант и кажется несколько сомнительным). Однако теперь после этого спектакля, разыгранного перед Эмерсоном; после всего того, во что он сам оказался невольно вовлечен – Гордон просто не можно развернуться и уйти.
Неужели Филлип действительно на это рассчитывает?

Колу смотрит на соседа чуть хмуро, с оттенками совершенно не скрываемого осуждения – и именно оно же и звучит в его голосе:
– Еще чего, Филлип... Если хочешь знать – нет, не хочу. На сегодня у меня нет никаких дел, так что тебе придется терпеть мое общество, – однако он несколько сомневается в том, что Джеффрис его слышит.
Да и он сам вдруг замолкает, глядя на то, как медленно растворяется дым в застывшем морозном воздухе.

И пока Филлип курит, глядя куда-то вдаль, Гордон смотрит на него, не мигая и почти неотрывно. Смотрит и запоминает очертания этого колкого и резковатого силуэта, чтобы потом снова повторить его в чем-то совершенно постороннем и отвлеченном.
Потому что так интереснее. Потому что скрытый и не явный смысл привлекает к себе внимание гораздо сильнее, хоть и разглядеть его дано далеко не каждому.

А потом в голове как будто бы резко переклинивает.
С пару секунд Гордон застывшим взглядом смотрит на тлеющий кончик сигареты в пальцах Филлипа, а затем, наконец, произносит, протянув руку:

Дай мне.

Коул сам не понимает до конца, кто из них удивляется больше – Джеффрис или же он сам своим же собственным словам.

Он не знает, почему.
Не понимает, зачем.
Не имеет ни малейшего представления о том, почему вдруг возникла такая непреодолимая жажда в никотине – у него, который никогда в жизни не курил. По крайней мере, в этой версии уж точно.
Это – как будто бы привет из какой-то другой реальности, из какого-то другого времени и совершенно других декораций. Лишь одно всегда остается неизменным – это наличие его и Филлипа.
Он и Джеффрис всегда остаются неизменными – меняются лишь оттенки.

На мгновение Гордону и вовсе кажется, что все это сейчас он наблюдает как будто бы со стороны, с совершенно другого ракурса.
Выражение лица Филлипа трудно прочесть, но в то же время Коул прям видит, что тот натурально опешил от такой неожиданной просьбы. Хотя, скорее, не столько от просьбы, сколько от самого факта, что его попросил об этом именно Гордон.

Коул ждет и коротко облизывает губы, переминаясь с ноги на ногу.
Ожидание кажется вечным – хотя, скорее всего, прошло всего лишь несколько секунд.
И в тот самый момент, когда Гордон уже было хочет отдернуть протянутую руку и сделать вид, что он просто не то имел в виду, Филлип, все так же глядя на него своим совершенно невероятным, безумно странным и абсолютно не читаемым сейчас взглядом, все-таки протягивает ему сигарету.

Коул не отводит от Джеффриса глаз, хоть и рискует подпалить при этом шарф или оставить пятна пепла на своем только недавно вычищенном пальто – однако в данный момент подобные мелочи его совсем не беспокоят. А когда сигарета от оказывается у него –

это кажется чем-то до ужаса странным. Это кажется чем-то до невероятия знакомым, хоть и отдает яркими оттенками новизны и непривычности. Однако сигарета ложится аккурат так, как надо – как если бы Гордон делал это регулярно, скуривая по полпачки в день. А то и больше.
С пару секунд Коул рассматривает сигарету, будто бы надеясь увидеть на ее фильтре следы от морковный помады – а затем, наконец, делает затяжку, при этом всем своим естеством ощущая на себе взгляд Джеффриса.

Это ощущается как разряд электричества по всем рецепторам сразу, в самый мозг.
На мгновение Гордону кажется, что его вот-вот стошнит – но всего лишь на мгновение.
На мгновение Гордону кажется, что он вот-вот позорно закашляется – но этого не происходит.

Он вдыхает легкими дым, чувствуя, как те словно бы обжигает никотином изнутри – а затем, задержав дыхание на несколько секунд, выпускает дым, с пару мгновений наблюдая за тем, как тот завихряется в воздухе и медленно растворяется.
А затем возвращает сигарету Джеффрису, чувствуя, как сердце бешено колотится в грудной клетке.

Он не знает, что это было – даже если сейчас Филлип прямо спросит это у него, Гордон едва ли сможет ему ответить. Его слегка перетряхивает от поступившего в организм никотина – но это как будто бы то, что и было ему нужно.

Воздух, когда Коул делает вдох, кажется каким-то ужасно стерильным на вкус – а на языке все еще чувствуется эта характерная тягучая горечь. Гордон коротко прочищает горло, а затем чуть хрипловато произносит, застывшим взглядом всматриваясь в здание учебной части:
Фил, это ведь не то же самое, что отвлекать Эмерсона. Здесь нужен либо хороший план, либо вообще какой-нибудь другой вариант... Потому что, если тебя поймают – а тебя поймают – украденные фотографии станут твоей наименее значительной проблемой.

0

17

Сначала его нерадивый сосед пытается что-то бузить, но сам, видимо, быстро понимает всю глупость попыток возразить и затыкается. На краткое мгновение между ними и вокруг разливается невероятная морозная тишина, в которой практически можно различить звук, с которым тлеет от затяжек Джеффриса сигарета. Краткие минуты покоя, дающиеся и замечаемые ими столь редко, что их вполне можно было бы назвать несуществующими.

А потом голос Гордона звучит снова и на этот раз - словно гром среди ясного неба. Его жест и его реплика по эффекту сопоставимы с комом снега, свалившимся с крыши Филлипу прямо на голову, как по наглости, так и по смыслу. Только подумать - Гордон тянет к нему руку и нет, не просит, требует дать ему сигарету. Он не уточняет этого, но в данном случае вариации трактовки исключены, просто потому что рыжий ничего больше и не держит.

Коул смотрит уверенно и решительно, он продолжает ждать и ждать долго, пока охреневший в конец и потерявший даже никогда прежде не изменявший ему дар речи Джеффрис наконец не оживёт и не примет для себя какое-то решение. Этот момент - тоже определяющий. Он - перепутье. Гордон сделал свой ход, и ход очень серьёзный - пусть по выражению его лица и можно подумать, что он не в меньшем шоке и практически не понимает, что делает. И Филлип должен ответить - либо послать его к чёрту, либо проигнорировать, либо... И самое главное, что он ощущает в этот момент, это свободу воли. Его собственную возможность выбрать для них один конкретный путь - никаких расслоений, никаких вариаций. Худшее, что сейчас могло произойти, он бы увидел других Коулов, других себя, услышал бы их ответы и потерялся в том, какая реальность настоящая, какая правильная, что он должен делать и почему. Хотя бы здесь и сейчас он мог быть уверенным в том, что никто не подсматривает, не толкает его в спину, не торопит с решением и не вкладывает то, по чьему-то мнению, истинно верное действие ему в голову.

Здесь и сейчас Филлип Джеффрис выбирает сам.
Но ощущается это всё равно слегка как в тумане. А может, дело просто в том, что руки замёрзли и еле двигаются, когда он всё же протягивает Гордону недокуренную сигарету. В момент передачи их пальцы соприкасаются против воли, и его до глубины души поражает то, на сколько пальцы Гордона тёплые, даже сейчас.

Филлип смотрит за своим соседом, как завороженный. Словно не верит в то, что это происходит. Словно пытается понять, вытащить ответ на вопрос Какого дьявола?! прямо у того из головы, прочитать в глазах, увидеть в жестах - как угодно. Словно проверяет, доведёт ли Гордон начатое до конца или сдрейфит в последний момент. Словно...
И Коул отвечает ему похожим взглядом-вызовом. И разрывает контакт только лишь в самый последний момент - когда сигарета уже полностью у него, он смотрит на неё так, будто ожидает увидеть на ней что-то конкретное, но не находит этого.

А потом он затягивается, и Фил едва не открывает от удивления и, возможно, какого-то ещё ощущения рот. Он ждёт отвращения, ждёт сморщенных гримас и кашля, а потому смотрит неотрывно, почти что забывая моргать. Ловит каждый момент, каждое движение, каждое изменение мимики, но ничего из ожидаемого не происходит - Коул словно бы всю жизнь до этого курил и для него подобные вещи привычные. Джеффрис с трудом заставляет себя закрыть полностью рот, чувствуя внутренней стороной губ, какими холодными успели за эти несколько мгновений стать его зубы.

Рыжий вдруг неожиданно понимает, что Коул перед ним рисуется. Производит впечатление. Доказывает, что он не такой уж и рохля, что он тоже может быть дерзким и непредсказуемым, что он вполне себе готов к неожиданным и резким поворотам. Вот только одной внезапной, хоть и такой впечатляющей затяжкой подобные вещи, как правило, не ограничиваются - Джеффрису ли не знать. Поэтому ему почти сразу становится интересно, насколько же глубока для Гордона кроличья нора?

Одна затяжка, и Гордон возвращает ему позаимствованное заправским движением, как ни в чём не бывало - будто они делят одну сигарету на двоих каждый день. И снова они соприкасаются пальцами, и в этот момент Филлип для себя уже всё решил. Не один Гордон умеет испытывать и производить впечатление, не только он может демонстрировать и заявлять.

Коул продолжает звать его по имени - чтож, тем лучше.. или хуже? - в любом случае, напросился он сам. Филлип уж как-нибудь переживёт любые варианты исхода, а вот это вот самоуверенное "а тебя поймают" - ни за что.
Он уже давно не докуривает свою сигарету - та забыто дотлевает у него меж пальцами, обваливаясь горстками пепла в свежевыпавший и никем ещё нестоптанный возле самого низа лестницы снег. А затем и вовсе выпускает её, ставшую абсолютно ненужной, лишней даже, позволяя ей поддаться гравитации и с шипением скрыться в небольшом сугробе. Это - самая дикая его выходка, и спустить тормоза сейчас оказывается сложнее и куда более опьяняюще, чем все те разы, когда он творил что-то запрещённое. В самом деле - если зануда-Коул прав, и его поймают, ему терять тем более нечего.

Филлип такой же резкий, как до этого в их комнате, такой же чёткий и плавный, как когда Эмерсон поддался на его уловку и скрылся с глаз. Его движения конкретные, его пальцы цепкие и он делает к Гордону всего один шаг. Единым порывом он шагает к Коулу, обхватывая ладонью его лицо так, будто делал это всегда, будто делал это постоянно вот уже не один день, не один месяц и не один год. Тонкие ледяные пальцы скользят по линии челюсти и замирают, коснувшись мочки уха, сам Джеффрис подаётся ещё вперёд и закрывает глаза, целуя Гордона резко и требовательно, настойчиво и почти грубо - примерно как тот несколькими минутами назад стребовал с него сигарету.

Вопреки ожиданиям, его сосед не вырывается. По крайне мере, не вырывается моментально - видимо, всё ещё сказывается шок. И Филлип использует это, чтобы сделать ещё один шаг вперёд, заставляя Гордона отступить назад и упереться спиной в перила. Всё ещё не выпуская его из своей хватки, Фил прижимается ближе, бедром ощущая то, ради чего всё это и затевал - вполне различимую, самую что ни на есть физиологическую реакцию.
Для него самого же это далеко не первый поцелуй в жизни, и даже не первый с мальчиком, но только сейчас и только с Гордоном он чувствует небывалый подъём, чувствует, как рвётся из груди и стучит в ушах сердце, как кружится голова и как тяжело ему оторваться и заставить себя открыть глаза. Он даёт себе трёхсекундную передышку - потому что сердце колотится в то же самое время от страха открыть эти самые глаза и увидеть перед собой что-то другое, что-то противоположное, что-то не то. Потому что мало ли что ему могло подсунуть в минуту решительной слабости его больное воображение.

И всё же, рискнув и резко открыв их, он видит Коула, красного, как яблоко с одного и его натюрмортов, и задыхающегося, а потому широко улыбается, игриво и почти плотоядно.

- Всё ещё думаешь, что меня поймают? - негромко спрашивает Филлип с оттенком неприкрытого вызова. - Проверим?

С этими словами он стягивает с Коула шарф, а потом отступает на несколько шагов назад, двигаясь спиной, почти танцуя. Обернув позаимствованным предметом гардероба руку, он подбирает с земли до того запримеченный гладкий камень размером с коулову ладонь и, широко размахнувшись, швыряет прямо в окно соседнего здания.

Вокруг никого, но почти сразу за звоном стекла начинает выть сирена, а значит, зрители не заставят себя ждать. И вновь Джеффрис действует невероятно проворно и осознано - вернувшись к обалдевшему Гордону, он быстро вешает шарф обратно ему на шею, а потом, не давая и слово вставить, хватает за руку и тянет за собой, увлекая за угол здания. Подальше от посторонних глаз и поближе к окнам кабинета Коллинза, которые выходят аккурат на противоположную сторону корпуса.

+1

18

Филлип молчит, кажется, целую вечность – и в этот момент Гордон уже понимает, что что-то не так. Он ожидает резких и колких фраз, которых Джеффрис лично для него никогда особо не жалел. Ожидает колючего Я тебе не Фил, Гордон. Ожидает, что тот просто развернется и уйдет, оставляя Коула решать – идти за ним или тоже убраться по своим делам.
Все, что угодно из более чем обширного списка.
Но Гордон уже понимает, что все будет совершенно по-другому – он как будто бы ощущает это в воздухе, который сейчас наэлектризован настолько, что впору вешать табличку «высокое напряжение».
Он пока не знает, что именно задумал Филлип, но уже знает, что сейчас что-то произойдет.

Это ощущение знакомое – Гордон отчего-то знает, что он уже чувствовал нечто подобное когда-то давно; что почувствует еще не раз – в бесконечных вариациях, которые сейчас в его подсознании наслаиваются друг на друга как стеклышки в калейдоскопе. Стоит лишь чуть сместить угол – и открывается совершенно другая картинка.
И только они вдвоем всегда остаются неизменными и постоянными, слова константа, на которой зиждется все сущее.


Коул пропускает момент, когда Джеффрис вдруг оказывается совсем близко, загипнотизированный этими невозможными глазами, которые сейчас будто бы заглядывают в самую его суть.
Пальцы у Филлипа холодные, когда тот касается щеки Гордона – но он не отстраняется, шумно вдыхая воздух, как будто бы перед погружением в воду. Отчасти именно так сейчас все и ощущается – целенаправленное и полностью осознанное падение в бездну, у которой нет ни конца, ни края, ни каких бы то ни было других границ в принципе.
Гордон уже понимает, что сейчас произойдет – но все равно удивленно выдыхает через нос, когда Джеффрис соединяет их губы в поцелуе – резком и напористом, от которого совершенно некуда деваться. Да и не особо и хочется.
Потому что это чертов Филлип – и Коул не уверен теперь в том, задумал ли он это еще раньше или же все спровоцировал этот его спектакль с сигаретой. Быть может, сам Гордон на подсознательном уровне добивался именно такого эффекта?
Но сейчас это совершенно, абсолютно не важно.

У Гордона нет времени думать и о том, что все это по среднестатистическим меркам совершенно н е м ы с л и м о.
Потому что он знает – они с Джеффрисом не вписываются в данные никаких статистик по факту своего рождения. И то, что происходит сейчас – уже когда-то происходило. Ощущение губ Джеффриса на его собственных кажется Гордону чем-то новым и до боли привычным одновременно. Он чувствует на языке горьковатый привкус сигарет, отдающий оттенками апельсиновой цедры – и понимает, что хочет ощущать его теперь снова и снова.

Коул боится пошевелиться – потому что ему кажется, что если он сделает хотя бы одно неосторожное движение, то все это окажется обычным сном – и он проснется в своей постели, но уже в какой-то совершенно другой вариации реальности.
Зато Джеффрис не боится и, не разрывая поцелуя, заставляет Гордона попятиться и упереться спиной в холодный металл, прижимаясь слишком сильно – но все равно недостаточно.

Они отрываются друг от друга, кажется, спустя целую вечность – потому что Гордон чувствует, насколько сильно успело сбиться его собственное дыхание. Но ему все равно как будто бы недостаточно всего.
Недостаточно Филлипа – гораздо сильнее, чем кислорода.

Коул чувствует, как горят его щеки, а сердце разрывается в грудной клетке безумной чечеткой. И когда он, наконец, решается открыть глаза, ему в ответ улыбается Джеффрис. Улыбается совсем не так, как до этого он кривлялся перед Эмерсоном.
Гордон отчего-то знает – именно так Филлип улыбается только ему, во всех существующих бесчисленных вариациях.

И когда Джеффрис начинает что-то ему говорить, Коул не может оторвать взгляда от его губ – но ему все равно удается считать по ним все.

Все еще думаешь, что меня поймают?

И Гордон качает головой, понимая, что глубоко ошибался. Потому что такого, как Филлип, поймать просто нереально. А удержать почти невозможно.

А потом реальность врывается звоном бьющегося стекла и пронзительным визжанием сирены. Коул лишь успевает заметить, что его собственный шарф тоже стал непосредственным соучастником и прямым орудием преступления – но на обдумывание моральной стороны вопроса у него попросту уже не хватает времени.

Потому что сигнализация вопит настолько громко, что сейчас обязательно соберет кучу народа.
Потому что Филлип берет его за руку, утаскивая за собой как можно дальше отсюда.
Потому что Гордон все еще ощущает на языке привкус сигарет и апельсинов и, наконец, понимает – это не сон.
Все это происходит взаправду. И его даже не пугают возможные последствия всего этого действа.

Оказавшись с другой стороны учебного корпуса, они замирают на какое-то время, прижавшись спинами к шершавой стенке и все еще держась за руки. Только сейчас у Гордона получается кое-как восстановить собственное дыхание, а затем он, чуть сместив свою ладонь, переплетает их с Филлипом пальцы.
Коул поворачивает голову вбок и некоторое время разглядывает профиль Джеффриса, не отводя глаза даже в тот момент, когда Филлип вдруг обращает не него свой взгляд. Гордон снова и снова растворяется в этих зрачках и, коротко скользнув языком по своим губам, улыбается в ответ на этот взгляд. И в этой улыбке – весь спектр чувств, который сейчас разрывается у него внутри.

– Полезем к Коллинзу в окно? – вполголоса спрашивает Коул, а затем, отлипнув от стены, отходит с Филлипом чуть дальше, чтобы затем окинуть взглядом все этажи разом.
Найти окна кабинета коменданта не составляет большого труда – третий этаж, самые крайние с наглухо задернутыми шторами – в отличие от всех остальных кабинетов, чьи окна тоже выходят на эту сторону.
Следом взгляд тут же цепляется за решетку для живой изгороди от самого низа до верху стенки, как раз возле нужных им окон – и Гордон машинально прикидывает в голове, сможет ли эта конструкция выдержать хоть что-то, потяжелее вьющегося плюща. А даже если и выдержит – чем потом ломать окно, чтобы пробраться внутрь?

– Филлип, ты сумасшедший, – все так же продолжая смотреть вверх, добавляет Коул, чувствуя, как все лицо буквально сводит от широкой улыбки. – Абсолютно больной на голову. Ты знаешь это?

Ему кажется, что он повторял уже это как минимум сотню раз.

+1

19

Прижавшись спиной к стене, Филлип на какое-то время просто закрывает глаза и пытается отдышаться.
Часть его методично отсчитывает время реакции и секунды, которые могут потребоваться человеку вроде Эмерсона, чтобы спуститься с третьего этажа во двор. В том, что реакция последует, он почти не сомневается - не так много народу сейчас на кампусе. Быть может, он вообще единственный представитель преподавательского состава на ближайшие пару миль.

Другая же часть просто разрывается от ощущений и эмоций. Филлип Джеффрис никогда в жизни не чувствовал в себе столько адреналина, никогда не чувствовал себя настолько живым. Всё то, что было до, все те, кто был до, не шли ни в какое сравнение с Гордоном. С тем, как ощущалась его близость, его дыхание, его взгляд. Никто не смотрел на Филлипа так - с благоговейным обожанием, никто...

..никто и никогда прежде не переплетал с ним пальцы.
Он открывает глаза и замирает на месте даже не в силах посмотреть на столь изменившуюся точку их контакта, как бы ему ни хотелось. Такого никогда прежде не было, и он не вполне уверен, как реагировать. Особенно, если учесть, что часть его сомневается в том, что поступок был правильным. Их двоих определённо что-то тянуло друг к другу с такой силой, что вокруг них иногда во вполне буквальном смысле искажалось пространство. В конечном итоге однажды они могли и вовсе силой своего сопротивления создать какую-нибудь чёрную дыру и поглотить вселенную. Просто..

А вдруг правильнее было не поддаться порыву, не пойти навстречу Гордону, чтобы сейчас стоять вот так, сплетая пальцы и ощущая вместо этого, как под ними сплетаются намертво во всех возможных и невозможных вариантах бесчисленных вселенных их судьбы, но разорвать эту порочную тягу? Отказаться от неё, не запуская тем самым некий неизвестный ему процесс, цепочку событий с обязательными конкретными хронологическими точками на пути каждой их вариации. С единым концом, с определённым смыслом. Что, если для многих и многих людей в мире правильнее было Гордона просто послать?


Вряд ли он когда-нибудь узнает ответ, тем более, когда Коул так ему улыбается, когда у них согреваются руки, а впереди, кажется, открывается море возможностей и перспектив.

- Это ведь была не апельсиновая кожура, да, Гордон? - хмыкает Джеффрис, облизывая губы. - В этом, значит, всё дело? Ты меня не ненавидишь. Ты меня хочешь.

В интонации нет вопроса, это скорее утверждение. Дальше, по идее, должна была бы следовать фраза "И ты меня получишь, если поможешь справиться с комнатой Коллинза", но судя по широкой улыбке Гордона и тому, как он осматривает здание, в этом нет необходимости. Один короткий поцелуй, и он уже никуда от Филлипа не денется. Может ли быть, что до этого времени он шёл к той же самой точке, что и рыжий, да ещё и почти тем же самым путём? Эти рисунки. Это недовольство. То, как он упрямо звал его по имени, неустанно огрызался и сейчас следовал за ним, словно хвостик. Сигарету попросил...

- Ты себе льстишь, - фыркает Джеффрис в ответ на предположение. - Эта решётка рассчитана на виноград. Максимум она сможет выдержать меня, но тебя - без вариантов. - Сняв с себя лямку планшета, он подходит к Коулу и точно так же вешает сумку на него. - Полезу я. Твоя задача - проследить, чтобы Эмерсон точно ушёл и подняться наверх. Как будешь у кабинета, постучи. Я открою.

Ещё раз бросив взгляд на деревянную конструкцию, он прикидывает свои шансы и всё же решает добраться до самого верха, воспользовавшись так удачно растущим разве что не вплотную к зданию деревом. Высокое, по всем признакам здоровое и в достаточной степени крепкое, оно выглядит куда более надёжным путём наверх. Сейчас, возможно, ему как никогда пригодились бы перчатки, но Фил быстро отказывается от этой мысли - он больше доверяет цепкости своих ничем не прикрытых пальцев, а тепла после их поцелуя с Гордоном в них и адреналина в его крови ещё вполне достаточно для дела.

Всего ещё на одно мгновение он замирает, уже схватившись обеими руками за ветку и уперевшись одной ногой в ствол:

- Будем надеяться, что сумасшедший в хорошем смысле, - негромко проговаривает он, ни к кому толком не обращаясь, вместо того, чтобы прямо сказать, что не совсем такой реакции он ждал. Ему бы как раз больше пригодилось заверение в том, что он не поехавший. - А не обычный грёбаный в конец слетевший с катушек псих.

+1

20

Это ведь была не апельсиновая кожура, да?

И Гордон понимает – ответ на этот вопрос и не нужен вовсе, потому что спустя пару реплик Филлип сам же и отвечает на свой вопрос.
Он снова чувствует, как горят щеки. Потому что то, как это облекает в слова Джеффрис, оказывается невероятно точным, хоть и несколько прямолинейным.
Потому что он на самом деле хочет Филлипа – и хочет во всех существующих смыслах. Это сложно описать словами, но Гордон как будто на каком-то подсознательном уровне чувствует, что именно так правильно –

их переплетенные ладони;
горящие от поцелуев губы;
сердце, которое, кажется, вот-вот проломит грудную клетку.

В скольких еще вариациях реальности так было – а теперь, наконец, случилось сейчас?
Где бы они ни встретились – совершенно неважно, какие обстоятельства и декорации. Они всегда в конечном итоге находят друг друга и в конечном итоге наталкиваются друг на друга, рассыпая вокруг искры.

Ненавидел ли он вообще Джеффриса по-настоящему? Коулу всегда казалось, что ненависть это слишком обжигающее, слишком раздирающее на части чувство, которое невозможно ни с чем спутать.
В случае с Филлипом такого никогда не было – зато имелся набор совершенно разнообразных чувств, начиная от раздражения и заканчивая самой настоящей злостью.
Но за всем этим скрывалась вовсе не ненависть.

Гордон чуть хмурится, уже почти готовый начать спорить, когда Джеффрис отдает ему свою сумку, но потом все же кивает в ответ – на данный момент лучше будет разделиться именно таким образом – тем более, еще непонятно, сколько именно продлится вся эта суматоха и какое количество времени есть у них в запасе.

У них.

Коул вдруг понимает, что думать о себе с Филом во множественном числе невероятно приятно – до этого подобное пару раз вырвалось совершенно неосознанно, но сейчас, прокручивая это все в голове, Гордон понимает, что это все же было неспроста.
Это мы привычно. Это мы абсолютно новое для них обоих состояние. В этом коротком мы смысла и значения гораздо больше, чем в самых длинных словах.
Кажется, что этого мы достаточно для того, чтобы не бояться провалиться в очередном своем сновидении в какую-то другую вариацию реальности и в итоге так и не вынырнуть из нее по пробуждении.

Но на мгновение Гордону вдруг кажется – а, может, все совершенно не так, каким кажется на первый взгляд?
Не окажется в итоге, что Филлип его просто использует, специально мороча голову и играя на его более чем очевидных чувствах, которые Гордону в принципе всегда было трудно сдерживать внутри, а в случае с Джеффрисом так тем более?
Быть может, эти различные сценарии, что теснятся в его голове и периодические являются во снах, всего лишь последствия какого-то психического расстройства – и реальность на самом деле одна-единственная, та, в которой они находятся на данный момент?

Гордон порой думает об этом. Думает и сейчас, наблюдая за тем, как Джеффрис вкарабкивается по стволу дерева.
Однако эти мысли не задерживаются в голове надолго – потому что Коул отчего-то уверен в том, что такое подделать практически невозможно. Невозможно подделать реакции, невозможно подделать взгляд – и хоть глаза Филлипа необъяснимо странные и отчасти даже загадочные, он уверен в том, что они врать уж точно не могут.

Все это – по-настоящему.
И если бы не вся эта история с пропавшими фотографиями и Коллинзом, то их бы в любом случае сблизило что-то другое. Это был всего лишь вопрос времени и случая.

– Только, ради бога, Фил, не сверни себе шею, – вполголоса произносит Гордон, зная, что Джеффрис его все равно не услышит, а затем, удобнее перехватив лямку доверенного ему планшета, тем же путем возвращается обратно к противоположной стороне здания, двигаясь при этом вдоль стенки.

Он отчетливо понимает, что что-то изменилось – однако не может сказать, что именно. Это ощущается в воздухе, который вдруг стал каким-то тяжелым и вязким – или это просто перехватило дыхание от взрыва адреналина?
Все одновременно ощущается невероятно реальным, обостренным в сотни тысяч раз, и в то же врем каким-то эфемерным и полунастоящим.
А потом Гордон, наконец, понимает, что к чему, замерев и глядя из-за угла в сторону крыльца.

Вокруг никого нет – хотя после визга сирены вполне ожидаемо, что на улицу бы выскочили все те, кто в это время находился в корпусе.
Но даже не это привлекает внимания –

вокруг настолько тихо, что в какой-то момент Коулу начинает казаться, что его уши заложило. Ему приходится сделать шаг – так, чтобы ледяная корка на луже звонко хрустнула.
Чтобы убедиться в том, что звуки на самом деле не умерли.
Но только спокойнее от этого не становится ни на йоту.

Гордон замирает на пару секунд и опускает взгляд вниз, всматриваясь в трещины на льду под подошвой ботинка – а когда поднимает глаза, то едва ли не отшатывается от неожиданности.
Потому что видит Коллинза, взявшегося неизвестно откуда – Коул готов поклясться, что всего лишь несколько мгновений назад он никого не видел в радиусе ста метров.
Первые секунды Гордон ошарашено смотрит на то, как Коллинз нервной и какой-то слегка дерганой походкой вышагивает по направлению к корпусу – тому самому, где всего лишь несколько минут назад проверещала сигнализация; где именно сейчас находится Филлип, пробравшийся через окно в кабинет коменданта.

Паника накатывает практически сразу, сковывая по рукам и ногам – Гордон отчетливо чувствует, как в висках гулко начинает пульсировать кровь. Стряхнуть это оцепенение у него получается спустя несколько мгновений, когда Коллинз уже поднимается на крыльцо – Коул почти срывается с места, едва ли не спотыкаясь о свои собственные ноги.
Он понимает – действовать надо быстро, а иначе…

Гордон до смерти боится не успеть – комендант поднимается по лестнице с какой-то просто нереальной скоростью для своего довольно тучной комплекции и как будто бы совершенно не замечает за звуком своих шагов, как за ним по лестнице несется Коул, хоть тот и пытается делать это максимально тихо.
Нет никаких сомнений – Коллинз направляется в свой кабинет. А куда еще он может так торопиться?

Гордон успевает – хоть ему и кажется, что он предательски опоздал.
Но он успевает окрикнуть коменданта за секунду до того, как тот едва успел коснуться дверной ручки своего кабинета.

Мистер Коллинз! – через весь коридор выпаливает Коул, одновременно пытаясь отдышаться и пытаясь выкрикнуть достаточно громко, чтобы его услышал Филлип по ту сторону двери – и в буквальном смысле видит, как вздрагивает комендант, резко оборачиваясь. Всего лишь полсекунды Гордон видит в глазах Коллинза растерянность и панику – и еще что-то, что он не может пока что объяснить – а после тот все же берет себя в руки, обращая на него привычно насупленный взгляд.

– Коул? Какого черта ты ту делаешь? Что тебе нужно? – раздраженно бросает тот – и в этот момент Гордон понимает, что если он сейчас что-то сделает или скажет неправильно, то Филлипа наверняка поймают. Хорошо, если Джеффрис услышал его и понял, что все пропало – тогда он, возможно, успеет вылезти обратно в окно. А если нет?
А… – произносит Коул, растерянно глядя на коменданта, а затем, прочистив горло, почти моментально находит, что сказать – а, точнее, почти выкрикнуть: – А вы что, не слышали сирену? Похоже, что пожар или типа того – кажется, что-то загорелось в подвале! Скорее всего, коротнуло электрощиток. Как хорошо, что вы не уехали – нужно срочно туда спуститься, а, говорят, ключ есть только у вас!

Отредактировано Gordon Cole (26.03.18 23:18)

+1

21

Ты сумасшедший, Филлип.
Он старается лезть очень аккуратно, не торопясь, но при этом и не теряя драгоценные секунды на лишние мысли, сомнения и движения, потому что карабкаться без перчаток по холодному дереву - совсем не то, к чему он привык.
Абсолютно больной на голову.
Он старается не отвлекаться ни на что, но слова Гордона крутятся в голове всё время подъема, словно на повторе. Словно испорченная пластинка, заевшая на иголке граммофона. Словно эхо, бесконечно отскакивающее от стенок его черепной коробки и возвращающееся, и возвращающееся неустанным бумерангом, то рассыпаясь на отдельные составляющие, то собираясь снова.

Джеффрис не вполне уверен, каким тоном это было сказано - хотя бы потому что никогда до этого не общался с Гордоном так много и тесно, а, значит, не понимал всех тонкостей, не улавливал пока что глубинный и истинный смысл. Если всё то, что он видел до этого, было правдой, то он со временем, конечно, научится. А если нет?

Ты больной, Филлип.
Почти так несколько раз говорила ему мать, когда он пытался рассказать ей, что видел, пытался предупредить и объяснить, как бывает. Она не слушала или не слышала, не воспринимала и отказывалась принимать сына таким. Она считала, что после инцидента с глазом у него просто окончательно испортился характер, что он таким образом давил на жалость и привлекал к себе больше внимания, компенсируя им и уязвлённое самолюбие, и потерю девушки, и собственное новоприобретённое уродство. Они так и сказали - уродство - хотя у него всего лишь был расширен зрачок.

Сумасшедший.
Цепляясь за ветки, он не смотрит вниз. И не только потому что это плохая идея, когда поднимаешься на высоту, даже если страха перед ней отродясь не испытывал, но и чтобы не проверять, там ли до сих пор Гордон, а если нет, то куда он пошёл. Он не хочет гадать - хотя бы сейчас - действительно ли бывший "просто сосед", с которым они только что, кажется, смешали все возможные статусы и находились теперь в непонятных отношениях не-друзей, не-врагов, не-просто-соседей, а то ли начинающих любовников, то ли сообщников, то ли вообще непонятно кого, последовал этой своеобразной договорённости или бросил его, попросту свалив с доверенными ему на хранение вещами Филлипа. Он оставляет в своём распоряжении только неожиданно обретённую чистую веру. Что Коул не кинет его в последний момент - из мести или какого-нибудь извращённого чувства юмора - он так уверенно до того сказал, что Джеффриса обязательно поймают, не собирался ли он приложить к этому руку?

Ему неизвестен точный ответ. Пожалуй, сейчас он может узнать его только на самом верху, преодолев ветви, хрупкую изгородь, а затем и окна кабинета коменданта. А вот как раз как попасть за пределы этих самых окон, он всё ещё не решил.


По длинному обрубку самой близко расположенной к стене ветки, Джеффрис методично перебирается на деревянную конструкцию, на которой летом вовсю процветает виноград, может, быть, плющ или ещё какая-нибудь флора. Он не разбирается в тонкостях, только ломает своим телом и полами пальто некоторые стебли. Останется след, но совсем без этого пока никак - во всяком случае, не когда приходится так отчаянно импровизировать. Можно было, конечно, дождаться, пока все разойдутся, дождаться полноценной темноты, ночи, а пока хорошенько подготовиться, в том числе в части одежды, но... Фил то ли не мог совершенно ждать, то ли отчаянно захотел произвести впечатление на Коула. Особенно после этих его слов.

Решётка скрипит под ним и на каждом движении угрожает обвалиться, но рыжий игнорирует её, сосредотачиваясь на окнах. Выбить стекло во второй раз - не вариант. И громко, и следов не оберёшься, и есть вполне определённый риск изрезаться в процессе так, что вся эта вылазка будет начисто лишена смысла и отдавать самоубийством. Стеклореза у него, разумеется, с собой тоже нет. Даже если бы Филлип не отдал Гордону свою сумку, в ней подобная вещица тоже не нашлась бы - его шпионский арсенал вполне себе заканчивался на камере, потому что ничем сродни этому Фил до сего момента тоже не занимался. Как и положено всякой испорченной золотой молодёжи, он нарочито показательно и у всех на виду прожигал свою жизнь. И тут вдруг такое.

От подкатившей к горлу лёгкой паники у него успевают вспотеть ладони, а потом он замечает невероятную вещь. Странное стечение обстоятельств, словно приглашение, заботливо оставленное для него - них - Вселенной. Незапертое окно.

Странным образом Джеффрис не ощущает облегчения и не торопится забраться внутрь. На него вдруг накатывает сильнейший приступ страха, липкого, холодного, ползущего мурашками вдоль позвоночника и заставляющего затем волосы на затылке встать дыбом. Слишком легко. Слишком просто. И это открытое окно вдруг ощущается так удачно и целенаправленно расставленной ловушкой, капканом на дикого зверя, которым сейчас как будто бы является Фил. Так не должно быть, да и ощущение это более, чем глупое, но вот так есть. И всё же отступать сейчас глупо и бессмысленно, а ещё почти стыдно - потому что Коул таки может уже ждать его за дверью, может стучать и не один раз, может подставляться под возможность быть замеченным в коридоре снова, а потом... потом, если Филлип сейчас сдрейфит, он может вспоминать ему это каждый день, при каждой удачно и не очень подвернувшейся возможности.

Он не намерен отступать по вороху причин, а потому, спустя несколько секунд этой мучительной неуверенности он всё же толкает створку внутрь, отодвигая и висящую за ней тяжёлую штору, а затем целиком пробирается в кабинет.




Внутри вполне ожидаемо темно, а потому Джеффрис не торопится задёрнуть за собой полностью окно - ему нужен хоть какой-то мало мальский источник света, чтобы осмотреться. Впрочем, на это у него оказывается где-то секунду три-четыре, после которых следует... Нет, вовсе не деликатный стук Коула в дверь, но разносящийся на весь коридор и лишь слегка приглушаемый тонкой деревянной дверью его вопль.

Мистер Коллинз!
Ровно настолько громко, чтобы Филлип услышал это внутри. Его моментально пробирает дрожь, и он замирает посреди комнаты с занесённой для очередного шага ногой. Паники ещё нет - она лишь танцует лёгкими покалываниями на его коже где-то в районе затылка и плеч, - но его мозг переключается в режим более хаотичного функционирования.

План изучения чужой комнаты провален, это очевидно, теперь нужно соображать, как из сложившейся ситуации выкрутиться. В принципе Джеффрис был бы и не против принять удар на себя, но чёртов Гордон уже сунул голову в петлю, привлекая к себе внимание подозрительного коменданта. Ка бы не пришлось этого недотёпу теперь спасать. Так что вместо того, чтобы метнуться обратно к окну и попытаться спастись бегством, Фил буквально чувствует, как его, словно магнитом, тянет в совершенно противоположном направлении - к двери.

Он слышит сдавленные вопросы Коллинза - тот звучит неожиданно грубо даже для своей свинской и недружелюбной натуры, видимо, Гордон в чём-то ощутимо ему помешал. И от этого ощущения танцующая паника наконец впивается в его мышцы своими острыми когтями так, что Филлип едва не вскрикивает из-за двери, когда Коул вдруг заговаривает о подвале. Учитывая то, что сирена была совсем в другом месте и всё внимание кампуса, по идее, сейчас должно быть приковано к разбитому окну, в этой части здания должны были остаться только они.

- Чёрт тебя дери, Гордон, что ты делаешь?! - шипит сквозь зубы Джеффрис, прижимаясь ухом к самому дереву и стараясь расслышать чужие шаги.

Комендант, похоже, всё-таки купился, медленно и слегка неуверенно потащившись за долбаным художником, оставляя Филлипа одного. В любое другое время он бы воспользовался предоставленным ему случаем всё же покопаться в чужом кабинете, тем более, когда подозрений у него стало ещё больше. В любом другом случаем и, скорее всего, с любым другим напарником. Тот же Энди просто благодаря природе своей натуры куда лучше знал, как из подобного выпутаться, а вот умница-Гордон... К тому же, чёрт, он тащит этого невнятного Коллинза, у которого чёрт знает что может быть на уме, не куда-нибудь, а в хренов подвал!

Нервозность накрывает его всё сильнее, а паника глубже всаживает когти - ещё немного и она доберётся до лёгких и сердца, и тогда полный швах. Фил импульсивно вытирает о пальто вспотевшие ладони и загнанно оглядывается. В мутном свете с улицы, что кое-как проникает сквозь щель в шторах, он различает приоткрытую дверцу шкафа, а за ней... Бейсбольная бита. Не то чтобы Филлип был шибко склонен к насилию, тем более в такой варварской его форме, но, похоже, выбирать особо не приходится. Небольшая страховка ему не помешает.

Аккуратно подцепив импровизированное оружие, он задерживает дыхание и закрывает глаза, прислушиваясь, чтобы ещё раз убедиться в том, что в коридоре чисто и пуст свободен. А потом аккуратно и медленно отщёлкивает замок. Плевать на то, что дверь придётся фактически оставить открытой. Он не будет рисковать Гордоном, теряя время на то, чтобы выбраться из окна.

+1

22

Возможно, это самое глупое, что вообще можно было придумать в данной ситуации.
Возможно, это единственное, что в принципе можно было придумать – чтобы, по крайней мере, один из них смог выбраться из этого всего без каких-либо последствий.

– Стоило не прийти один день, как тут все покатилось к чертовой матери, – ворчит Коллинз, и Гордон попутно мысленно молится всем богам, в которых он не верит, чтобы эти самые ключи были сейчас у того с собой. Комендант замирает, хлопая по бесчисленным карманам своей куртки, и, судя по всему, удостоверяется, что ключи на месте. Несколько секунд он все же как-то задумчиво смотрит в сторону своего кабинета, словно пытаясь каким-то образом разглядеть, что происходит за дверью.
Коул чувствует, как его пульс начинает гулко стучать в висках – но Коллинз, наконец, разворачивается, тяжело и обреченно вздыхая.

– Ну что, пошли проверим щиток…

Гордону жутко до тошноты – не страшно, а именно жутко. Ему кажется, что он все еще более или менее контролирует ситуацию, хоть и понимает, что если вдруг что-то пойдет не так (уже пошло не так? или все еще нет?), то расстановка сил совершенно точно не будет равной.
Коул думает о том, что у Филлипа все получилось бы намного лучше. Намного изящнее, не так топорно. Он вспоминает его недавний финт, который тот провернул с Эмерсоном – и, возможно, это в какой-то степени вдохновило его самого на то, чтобы сейчас устроить нечто подобное с Коллинзом. Но до Джеффриса ему все еще очень далеко.

Напоследок Гордон кидает взгляд в сторону запертой двери, за которой сейчас находится Филлип – и он почти может увидеть, как тот стоит, прильнув практически всем телом к щелке и пытаясь расслышать, что происходит снаружи.

Он знает – обычно бывает по-другому.
Обычно это вовсе не Гордон бросается в самое пекло. Пекло это стихия Джеффриса, тот с пеклом на «ты».
Коул понимает, что сам из раза в раз швыряет в него Филлипа – совершенно не задумываясь о последствиях, потому что он знает на все двести процентов – он выберется оттуда. Выберется оттуда целым и невредимым, лишь слегка испачкав пылью манжеты своего вычурного аляпистого пиджака, который Гордон ненавидит и обожает одновременно.

И если Филлип это пекло, то Гордон – непроглядная бездна, которая порой теряется в самой себе.
Единство противоположностей в своем живом воплощении.
И если Коул бросается в пекло вместо Джеффриса, то все идет абсолютно не так, как надо.

После очередного такого случая в ушах Гордона поселяется непрекращающийся звон, заглушающий все остальное.

Ну и кто теперь из них двоих более сумасшедший?

Гордон сбегает по лестнице вниз вслед за Коллинзом, отставая на пару шагов, и изо всех сил сжимает лямку сумки – так, словно от этого зависит вся его жизнь. По крайней мере, он надеется, что сможет выиграть для Филлипа хотя бы немного времени для того, чтобы тот успел смыться из кабинета коменданта без всяких последствий.

– Я уж было подумал, что ты снова приволокся упрашивать меня выселить Джеффриса, – вдруг неожиданно произносит Коллинз, когда они уже почти спускаются на первый этаж – и Гордон едва ли не спотыкается на ступеньках.
А? Да нет, знаете… У нас пока что перемирие. В какой-то степени, – произносит Коул, и сейчас ему даже не нужно особо придумывать и врать. Даже удивительно, насколько все изменилось за последний час…
Ну надо же, – голос Коллинза звучит как-то странно, и Гордон с запозданием в пару секунд вдруг понимает, что именно его смутило. Скепсис. Обычно ровный, безразличный, ворчливый и скучающий голос коменданта окрашивается вдруг подобными, совершенно не свойственными ему интонациями, которые тут же вызывают у Коула мурашки вдоль позвоночника.

И Гордон запоздало понимает, насколько же у него шаткая и неправдоподобная легенда, насколько же все натурально трещит по швам и вот-вот грозит развалиться.
Какой подвал? Какой пожар? Какой коротнувший щиток?!
Неужели Коллинз действительно купился или?..

– Хотя, знаешь, – медленно произносит комендант, перебирая связку ключей в поисках нужного. В какой-то момент они уже успели оказаться под лестницей – возле входа в пресловутый подвал. – Я бы мог убрать Джеффриса, он никогда мне особо не нравился, честно говоря... Чересчур наглый, как по мне. Типичный сыночек богатеев.

Гордон тут же думает, что под этим убрать Коллинз подразумевает совершенно не выселение их комнаты. Он еще сильнее стискивает в ладони ремешок сумки, пока комендант скрипит ключом в замке.
И в этот момент Коул понимает – ничерта он не контролирует ситуацию. Еще немного – и он уже ничего не сможет контролировать.
Практически моментально возникает желание унестись отсюда со всех ног – почему он вообще не сделал этого раньше? Почему он все еще торчит тут?

– Думаю, в этом нет необходимости, – слишком ровным голосом отвечает Гордон, впрочем, не сильно рассчитывая на то, что Коллинз его слышит в этот момент. – Я пойду позову кого-нибудь, хорошо?
И на этих словах Коул начинает осторожно пятиться назад, перед этим пару раз прикинув траекторию своего пути для отступления.
Однако воспользоваться им не получается.

Гордон, ну куда же ты так скоро собрался?

От этого голоса кровь моментально стынет в жилах.
Этот голос совершенно точно принадлежит совсем не Коллинзу.
Этот голос Коул уже однажды слышал – только едва ли он может сейчас определить, когда и где именно.

И в тот момент, когда Гордон уже почти готов смыться отсюда ко всем чертям и как можно быстрее, он слышит –

Парень, ты разве не хочешь поиграть с огнем?

Это совершенно точно не Коллинз.
Это вдруг вцепляется в Гордона, хватая за запястье и едва ли не силком затаскивая внутрь подвала – и Коул понимает, что не может даже закричать. Даже не говоря о том, чтобы вырваться – потому что хватка у коменданта просто какая-то нечеловечески сильная.

В подвале отчего-то пахнет так же, как обычно пахнет воздух перед грозой.
А еще - машинным маслом.

+1

23

ТвоюматьТвоюматьТвоюматьТвою мать!!

Это несётся на повторе в голове Филлипа всё то время, что он крадётся за ушедшими вниз Коулом и Коллинзом, всё время, что он осторожно, на самых носочках спускается за ними по ступеням, пытаясь выхватить знакомые головы в просветах медлу лестницей и этажами, всё время, что в ушах стучит собственное сердце, перед его глазами бегущей строкой проносится это самое

ТвоюматьТвоюматьТвоюматьТвою мать!!

Во что ты, мать твою, влез, чёрт тебя дери, Гордон?!

Пару часов.
Ещё всего пару часов назад всё было относительно спокойно.
Всего пару часов назад ему, скорее всего, было бы абсолютно всё равно, во что вляпался Коул, и вляпался ли он во что-то вообще. Он представить не мог эти пару часов назад, что сейчас будет нервничать, переживать и практически молиться, чтобы хренов комендант не открутил этому выхоленному остолопу голову.
Вот только теперь ему не всё равно. И теперь гордон вляпался оп самые уши, да ещё и вляпался из-за него. Из-за Джеффриса, его идиотских фотографий и не менее идиотской идеи залезть в кабинет Коллинза.
Конечно, оставался ещё небольшой факт того, что к ним в комнату явно кто-то пробирался и, если сейчас пропали просто фотографии, потом дело могло приобрести более серьёзный оборот, и разбираться со всем этим дерьмом всё равно пришлось бы и, возможно, в совершенно другом контексте, но... Сильно легче от этого не становилось.

- Я бы мог убрать Джеффриса, он никогда мне особо не нравился, честно говоря... - Филлип спускается до тех пор, пока до него наконец не доносится негромкий голос коменданта, вещающий крайне занимательные вещи. - Чересчур наглый, как по мне. Типичный сыночек богатеев.

Фил разве что не до хруста в суставах стискивает биту и обнажает зубы, снова начиная походить на озлобленного, готового к атаке вампира, почему-то решившего воспользоваться бейсбольной битой для предварительных ласк. Если бы ему сейчас представилась возможность выбирать, огреть Коллинза по макушке или просто ему пригрозить, он бы, скорее всего, с садистским удовольствием забил мужика до смерти прямо там, наплевав на всяческие последствия. Не слишком ли сильная реакция на такие слова? Тем более, что да, Филлип целенаправленно производит именно такое впечатление, пуская всем, включая, пожалуй, и себя, пыль в глаза. Он не имеет ни малейшего представления, откуда берётся этот приступ слепой агрессии, свойственной ему лишь на половину - обычно он не настолько буйный, не настолько склонный к насилию - и ему подобный расклад совершенно не нравится, тем более, когда за этими словами, судя по звукам, следует слабая попытка Коула смотать удочки, моментально прерываемая...

— Гордон, ну куда же ты так скоро собрался?

У Филлипа кровь стынет в жилах, а зрачки расширяются так, что их размеры неожиданно начинают совпадать, и это ещё хуже. Хуже, потому что он начисто теряет чистоту мыслей и зрения - всё вокруг словно подёргивается дымкой, утрачивает чёткость, размывается на границах, вызывая странное ощущение ирреальности и замедленного времени. Он словно проваливается в какую-то иную реальность, идущую параллельно их основной, где краски меркнут и теряют свою яркость, где свет тускнеет, где голос Коллинза звучит угрожающе, где, чтоб тебе, блядь, пусто было, Гордон, внезапно и громко, разрывая густую тишину и барабанные перепонки, хлопает дверь подвала, и Филлип оживает только сейчас.

Дёрнувшись, он буквально пролетает последние десять ступенек и заворачивает ко входу в подвал - поздно, слишком поздно, будь оно всё трижды проклято. А может, оно и так проклято, потому что, когда он дёргает ручку и наваливается на дверь, та совершенно не поддаётся. Не поддаётся совершенно особенным образом, не так, как ведёт себя банально закрытая на замок дверь, а так, словно она приклеена к косяку с другой стороны. Словно не пускает его не что-то типа "замок", а что-то совершенно иное.

Паника подступает к горлу, но всё ещё не успевает сдавить его ледяными пальцами, так что Фил тупо смотрит на биту в своей руке, а потом на дверь - вряд ли. Вряд ли у него получится проломить себе ход этой штукой. Тогда он оборачивается и снова смотрит на лестничный пролёт вверх. Там, за стеклом, в красном деревянном боксе висит стандартный набор пожарной безопасности - ведро, огнетушитель... и топор.

Отредактировано Phillip Jeffries (18.06.18 16:24)

+1

24

We are like the dreamer who dreams,
and then lives inside the dream.

На краткую долю секунды Гордон видит перед собой вовсе не подвал, а гостиничный номер – все слишком пластмассовое, слишком правильное и чертовски не-правильное одновременно. Неправильное настолько, что, кажется, его вот-вот стошнит.
Коулу кажется, что он уже был в этом номере, пусть он и видит его в первый раз.
Гордон знает – Филлип был там тоже. Они вместе были там, стояли на пороге чего-то, пробирающего до костей своей непонятностью, выворачивающее наизнанку своей отвратительное похожестью на то, что они видели во снах.

But who is the dreamer?

Раньше они думали, что все началось именно там, в гостиничном номере – Луис Даффи, поделенная на два, голубая роза, белый шум в ушах – только в этот раз более резкий, более навязчивый, почти заставляющий заткнуть ладонями уши.
Но теперь Коул знает – все это (что бы это ни было) начинается именно сейчас.

Ему кажется, что это уже когда-то было – или когда-то будет потом. На этом этапе Гордон уже перестал понимать и прослеживать первопричины и связи. Быть может, всего этого еще никогда не было в принципе – потому что на мгновение страх пробирает насквозь, как в первый раз.
Сколько вообще было этих первых разов? Теперь уже, судя по всему, и не сосчитать даже.

Кажется, что страх пробирает насквозь, закручиваясь где-то в солнечном сплетении, но на самом деле, Коул не боится (или отчаянно пытается не бояться) – это всего лишь рефлекс, инстинкт, истошно кричащее где-то в подкорке чувство самосохранения. Оно разгорается яркой вспышкой, но всего лишь на мгновение. И кажется, что все ощущения будто бы разом притупились.
Гордон знает – ему следует бояться, любой бы (наверное?) боялся на его месте, но ничего хоть сколько-нибудь похожее на страх не лежит сейчас на поверхности.
Хорошо это или плохо – что страха нет?

А еще Гордон знает, что этот человек – не Коллинз, хоть он и выглядит совершенно точно так же, как и комендант. Потому что тогда та, вторая, была вовсе не Луис Даффи, хоть и была похожа на нее как сестра-близнец или даже еще сильнее.
Сейчас перед ним – вовсе не человек.
А кто же?

Запах горелого машинного масла остается горьковатым привкусом на языке – на последней ступеньке Гордона тянут за руку с такой силой, что он оступается, падая на колени и царапая ладони о бетонный пол.
В первые несколько секунд Коул как будто бы даже не в состоянии пошевелиться – как будто бы что-то пригвождает его к полу, какая-то непонятная тяжесть в каждой клеточке тела. Подвал освещен тусклым светом единственной лампочки под потолком – боковым зрением Гордон видит, как «Коллинз» проходит вглубь, но он не может заставить себя поднять голову и посмотреть, что там. Не может заставить себя пошевелиться в принципе – но каким-то непостижимым усилием воли Коулу все же удается оторвать взгляд от серости пола и посмотреть перед собой.

И в тот момент, когда его глаза натыкаются на тот самый электрощиток, которым всего лишь несколько минут назад Гордон надеялся выманить коменданта как можно дальше от собственного кабинета, чтобы уберечь Джеффриса – в тот момент Коул понимает, что это за звук, который тяжелым фоном наполняет пространство темного подвала.
Электричество. Концентрированное и почти осязаемое, липнущее к коже, ощущаемое в воздухе и на языке – кажется, что там трещит не стандартные двести двадцать вольт, а как минимум в два раза больше.

Он понимает – никакого огня, о котором говорил «Коллинз», не будет. Не в этот раз уж точно.
Этот гул напряженного электричества на низких децибелах пугает куда сильнее, как будто бы отдаваясь во всем теле, прошивая его насквозь.

Подойди сюда, – каким-то уже совершенно не своим голосом произносит «Коллинз», и Гордон чувствует, как все внутри сжимается от этого нечеловеческого звучания. И вместе с этим как будто возвращаются все ощущения.
Коул нащупывает совсем рядом со своей ладонью прохладную, чуть шероховатую от образовавшейся ржавчины остроту гвоздя.

Он не понимает, как у него получается встать – но у него получается.
Гордон сжимает в ладони гвоздь так сильно, словно это единственная физическая связь с реальностью – с правильное реальностью. И так же сильно сжимает пальцами другой руки лямку сумки Джеффриса, которая все еще висит у него на плече. Филлип где-то там – кажется, он даже может услышать, как тот ломится внутрь подвала.
Получится ли у него добраться до Гордона?

Самому Гордону некогда об этом думать – потому что на несколько секунд все его внимание привлекает искрящийся электрощиток к глубине подвала.

– Прикоснись, – произносит «Коллинз», стоя перед щитком спиной к Коулу.

Сейчас или никогда.
А что будет, если он все-таки прикоснется?

Эти две мысли смешиваются друг с другом в голове, заставляя замереть – так резко, что Гордон почти спотыкается.
Но замешательство длится всего лишь мгновение. Потому что он знает, что будет, если он прикоснется.

Ничего не будет – во всех смыслах. Ни для него, ни для Джеффриса. Только запах машинного масла и вареной кукурузы – откуда только та вдруг взялась?

Гордон бросается вперед – быстро и резко, почти запрыгивая «Коллинзу» на спину и цепляясь за него руками и ногами.
У него есть всего лишь полторы секунды на то, чтобы всадить острие гвоздя в шею коменданта.
И он успевает.

То, что течет по его пальцам и липнет к коже – это не кровь. Это все то же машинное масло, горчащее своим горелым запахом. Коулу кажется, что еще немного, и его самого начнет рвать этим самым маслом.
Он судорожно выдыхает, отпихивая от себя обмякшее тело коменданта, а после, уже не медля ни единой секунды, бросается со всех ног к лестнице – прочь, прочь, прочь отсюда и как можно скорее.
Элетрощиток за его спиной начинает искрить сильнее – Гордон ощущает эти отблески, чувствует, как они облизывают его спину.

Кажется, он успевает уцепиться за ручку двери и дернуть ее на себя в последний момент перед тем, как… Что?
Гордон не знает и не хочет знать.

Когда он, наконец, видит перед собой Филлипа, Гордону вдруг кажется, что прошло как минимум лет двадцать пять, а не минут десять от силы. После темноты подвала дневной свет практически ослепляет, но Джеффриса он видит удивительно четко.
На мгновение тот и кажется таким – как будто бы постаревшим, в совсем другой одежде (дурацкая цветастая рубашка и кремовый пиджак), но уже в следующую секунду Коул смаргивает это видение, делая глубокий вдох.

– Фил, опусти топор, – вдруг удивительно, невыносимо спокойно произносит Гордон – он и сам поражается тому, насколько спокойно он звучит.
Кончики пальцев дрожат так сильно, что приходится сжать ладони в кулаки.

Пойдем отсюда, хочет он произнести следом, но вдруг чувствует так, словно вот-вот потеряет сознание – и Коул рефлекторно цепляется за плечо Джеффриса, пачкая его пальто машинным маслом.

0

25

Древко топора ложится в руку настолько идеально, что на мгновение Филлип пугается этого ощущения - ни дискомфорта, ни новизны, только мрачная решимость и уверенность, как будто он каждый день выламывает пожарным топором двери с намерением раскроить кому-нибудь череп. Это - не его злость, не его ярость [во всяком случае, ему хочется в это верить], она витает в воздухе, окутывает его, словно пелена, она течёт по трубам... нет - Джеффрис одёргивает себя и хмуро озирается по сторонам, натыкаясь бегущие вдоль стены толстые провода, и в этот момент это происходит.

Исчезают предбанник и стены, исчезает чёртова не поддающаяся дверь в подвал и, кажется, всё общежитие - или исчезает он? перемещается? - и теперь вокруг него совсем другое помещение, незнакомое и знакомое одновременно. Стены в пёстрых обоях - едва ли не под стать его почти полностью расстёгнутой рубашке, частично скрываемой помятым тёмно-синим пиджаком. Убранство простое до невозможности и отдаёт то ли дешёвыми мотелями, что разбросаны по всему Штатам, прижимающиеся к обочинам дорог, то ли на пластиковые декорации, о соответствии которых реальности никто заботиться даже не пытался. Гордон тоже здесь, но выглядит иначе - старше, страньше, измотаннее, глаза уставшие и печальные, как будто он с минуты на минуту ожидает плохой новости, как будто ему известно что-то такое, что знать не стоит и нельзя. А ещё есть она - женщина, девушка, сущность - неизвестно - их голубая роза.

От неожиданности Филлип замирает и едва не роняет топор себе на ногу.
Едва не роняет топор, едва не забывает, зачем он здесь, начисто, правда, лишившись понимания, где - здесь? Любому другому на его месте с трах сковал бы руки и ноги, любому, но не Филлипу: у него лишь учащается дыхание и добавляется желания разнести всю эту чертовщину в пух и прах, потому что она мешает, она его задерживает, она сводит его с ума и не даёт добраться до Гордона здесь и, мать его, сейчас, в том времени, которое за неимением других рабочих вариантов он сам выбрал себе за точку отсчёта.

Всё это было, всё это будет и, возможно, даже однажды оно наконец обретёт хронологическую последовательность, а может, так и останется нелинейным, хаотичным, вечно смещающимся в пространстве и времени набором событий, потеряться в которых неимоверно тянет, потому что перестать сопротивляться потоку и быть наконец утянутым в глубину невозможно легко. Филлип хмурится и лишь сильнее сжимает древко топора - его это бесит, бесит собственная беспомощность и неспособность сопротивляться всё возрастающему темпоральному кошмару, о существовании которого он ещё с утра, можно сказать, не подозревал, а теперь оказался по уши в нём измазан. И затащил во всё это Гордона...

Гордон.
Гордон, чтоб ему, Коул. С него всё началось, он стал тем элементом, тем событием, что вывело из равновесия всю его систему. И он же был его константой,- почему-то эта мысль кажется Джеффрису сейчас, когда очередное произнесение его в голове заставляет морок отступать и развеиваться, ослепляюще очевидной.

Проморгавшись и мотнув для верности головой, он снова видит перед собой нужную ему дверь и уже заносит топор для удара, как та вдруг открывается ему навстречу без каки-либо усилий, практически выпихивая из-за себя запыхавшегося, дикого и перемазанного какой-то тёмной жижей Гордона. Вслед за ним из-за двери невыносимо тянет горелым машинным маслом, и Филлип морщится, с трудом подавляя желание прикрыть рукавом нос. Он так и стоит, глядя на Коула нахмурившись, пока тот таращится на Фила расширенными от ужаса и явного чрезмерного выброса адреналина в кровь - зрачки слишком расширены, дыхание поверхностное и учащённое.

— Фил, опусти топор.

Это звучит так зубодробительно спокойно, будто он весь не вибрирует, будто Филлип не стоит тут потому что пытался его спасти, будто он какой-то чёртов псих, слетевший с катушек и пытающийся вынести дверь в подвал по какой-то весьма и весьма нехорошей причине. И потому Гордон говорит с ним так спокойно, как с опасным сумасшедшим или... Непроизвольно скосив глаза вниз, Джеффрис замечает гвоздь, всё ещё зажатый в измазанных той самой жижей - и она медленно, тяжёлыми густыми каплями падает на пол, перетягивая на себя взгляд его неравнозначных глаз - пальцах так, что белеют костяшки. Вопреки собственной воле Фил напряжённо сглатывает и силой заставляет глаза вновь подняться на Гордона, вглядывается в его лицо.

Звук разбитого стекла пожарного кейса всё ещё звенит в ушах, ноздри щекочет горький запах масла, а уши буквально ноют от гула электричества, но Джеффрис уже не ощущает той опасности, что витала в воздухе несколько минут назад, до того, как эта реальность выскользнула из его пальцев, сменившись совершенно другой.

Он позволяет древку топора скользнуть вниз меж чуть расслабленных пальцев, а потом опускает руки - тот падает на пол возле их ног с глухим стуком. Если Гордон говорит, чтобы он опустил топор, значит опасности уже нет, значит всё в "порядке", пусть он и сжимает при этом гвоздь. Или нет?

- Ты цел? - выдавливает из себя наконец Джеффрис, и едва не морщится ещё больше от того, как глухо и пусто звучит его голос.

А ещё он чувствует, всем телом, настолько, что волосы встают дыбом на затылке, что надо убираться отсюда и чем дальше, тем лучше. Так что без лишних слов он берёт Гордона прямо за перемазанные в какой-то гадости ладони и тянет в сторону выхода из корпуса. Если уж тому есть, что сказать, пусть делает это на ходу.

Отредактировано Phillip Jeffries (13.08.18 17:59)

+1

26

В глазах Филлипа столько решимости и концентрированной ярости, что Гордону кажется, будто он вот-вот кинется крошить топором дверь, пусть в этом уже и нет никакой нужды.
Он не знает, что Джеффрис читает в его собственном взгляде – он даже толком не слышит своего голоса, только ощущает вибрации в грудной клетке. Коул в принципе не ощущает себя сейчас в полной мере – ему все еще кажется, что он находится там, в подвале; что у него не получилось вырваться; что Коллинз –

Джеффрис слушает его и отпускает топор – и тот безвольно падает на пол, почти оглушая этим гулким стуком.
Джеффрис слушает его – как слушает и слушал всегда, во всех вариациях их реальности. Слушал всегда – хоть иногда для этого и приходилось повышать тон голоса сильнее, чем того следовало и хотелось; хоть иногда для этого и приходилось едва ли не переступать через самого себя.
Филлип послушал его и тогда, когда Гордон отсылал его в этот чертов Буэнос-Айрес.

Эти вариации реальности мелькают сейчас перед глазами, наслаиваются одна на другую – и Коулу кажется, что его вот-вот стошнит от этого запаха машинного масла или он сейчас прямо тут грохнется без чувств.

Филлип что-то спрашивает у него, но смысл доходит с большим опозданием. Ты цел? В каком смысле?
Кажется, что физически Гордон более или менее в порядке, но насчет всего остального он не был бы так уверен.
Возможно, часть его действительно теперь навсегда осталась в том подвале. Возможно, часть этой заразы проникла и в него самого – он ведь контактировал с этой чертовщиной напрямую, и это машинное масло теперь на его ладонях. Гордон, кажется, почти может почувствовать, как эта гадость проникает под кожу, в кровь, как –

Коул едва ли не вздрагивает, хоть и не без труда, но возвращаясь обратно в реальность – а потом запоздало осознает, что Филлип ведет его куда-то, крепко взяв за руку. Горло царапает морозный воздух, когда Гордон делает глубокий вдох – наверное, первый такой за последние несколько минут. Джеффрис тащит его за собой, уводя все дальше и дальше от корпуса – Коул отстраненно думает о том, видит ли их кто-нибудь или нет; о том, как объяснить, что случилось с Коллинзом и что вообще произошло в подвале. Считается ли это за убийство? Хотя, Гордон готов поклясться, что в подвале не найдут ничьего тела – только лужу машинного масла.
Но Коул понимает – ему нужно рассказать все Филлипу.
Ему нужно рассказать все Филлипу – а иначе Гордон поверит в то, что всего этого не было; что все это – лишь его собственная фантазия.

И поэтому он сильнее сжимает ладонь Джеффриса в своей, заставляя того притормозить, а потом и вовсе остановиться.

– Это был не Коллинз… То есть, это был он, но… Не он, – наконец, выдавливает из себя Гордон, глядя на Филлипа с, наверное, совершенно диким выражением в глазах. Он вдруг запоздало понимает, что теперь сам с силой сжимает запястье Джеффриса, пачкая его кожу в этом машинном масле. Гордону ужасно хочется отмыться от этого, но сильнее ему хочется все рассказать и объяснить Филлипу – хоть он и понимает, что ничерта на самом деле во всем этом не понимает.
Поймет ли вообще хоть когда-нибудь? Или он уже разгадал этот код – но просто забыл по пути, перемещаясь из одной вариации реальности в другую?

– Настоящий Коллинз… Он там, откуда не может выбраться.

Коул цепляется за взгляд Филлипа – кажется, что сейчас он ощущается намного более реально, чем что бы то ни было. Реальнее, чем морозный воздух, пробирающийся под пальто, реальнее ощущения гвоздя в ладони, который он все это время так и продолжает сжимать.
Гордон понимает, что, возможно, хотел бы сейчас сказать Джеффрису что-нибудь совершенно другое.

Ему хочется извиниться за Буэнос-Айрес, который вполне еще может случиться – или же не произойти никогда вовсе. Хочется извиниться за всю ту недосказанность молчания, что разбивалась между ними осколками всякий раз, когда кто-то из них – а чаще всего оба – был слишком упрям.
Но вместо этого Гордон, наконец, выпускает из ослабевших пальцев гвоздь и делает шаг ближе к Филлипу – чтобы затем обнять его, уткнувшись носом в плечо и вцепившись в него так, словно тот вот-вот испарится, словно тот вот-вот сам провалится в это небытие, откуда не сможет выбраться.

К черту, к черту все эти вариации, пусть они и мелькают сейчас перед глазами, пусть они и не дают покоя, царапаясь изнутри своим острыми покореженными краями.
Здесь и сейчас важно лишь то, что Филлип рядом. Эта мысль вдруг одновременно поражает своей неожиданностью и кристально чистой ясностью.

0



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC